Часть третья

О том, что произошло на параде и почему Кох остался жить, нам расскажет сам Дмитрий Николаевич Медведев:

«Центральная площадь в Ровно оцеплена фельджандармерией. На площади выстроились гитлеровские войска. Вокруг трибуны, увешанной фашистскими флагами, собрались «почетные гости»: офицеры, чиновники рейхскомиссариата, фольксдойчи. Над трибуной огромный портрет Гитлера. Рачьи глаза, фатовские усики и спускающийся на низкий лоб чуб не вяжутся с его наполеоновской позой. В центре трибуны, подавшись телом вперед и вытянув руку, застыл высокий, упитанный фашист в парадном генеральском мундире. Одутловатое лицо, такое же, как на портрете, чуб, нависший над заплывшими, бегающими глазами.
Неподвижно стоят солдаты. В пространстве между ними и тротуаром жидкая толпа горожан.
Рослый детина с трезубом на шапке. Расфранченная «фрейлейн» с рыжим ефрейтором, ковыряющим во рту зубочисткой. Дядя в котелке и старомодном пальто, словно вытащенный из нафталина, маклер или содержатель чего-то...
Недалеко в толпе горожан промелькнула конфедератка Жоржа Струтинского, за ней черная шляпа Шевчука...
А в группе гостей, обступивших трибуну, можно заметить знакомые фигуры щеголеватого лейтенанта и худенькой девушки, опирающейся на его руку».

И вот здесь у внимательного и думающего читателя обязательно возникнет вопрос: «Ну, хорошо. Кузнецов морально и физически был готов пожертвовать своей жизнью и при каждом удобном случае это подчеркивал.
Письмо-завещание не было исключением: «Я люблю жизнь, я еще очень молод. Но потому, что Отчизна, которую я люблю, как свою родную мать, требует от меня пожертвовать жизнью во имя освобождения ее от немецких оккупантов, я сделаю это».
И лично я в этом нисколько не сомневаюсь - для троцкиста-контрреволюционера с клеймом Джугашвили это был бы наиболее достойный выход из сложившейся неопределенной ситуации, под стрессом которой постоянно находился Николай Иванович.
А девчушка-то причём?
Вот как Дмитрий Медведев описывает свою первую встречу с Валей Довгер:

«У входа в штабной чум остановилась худенькая, бледная девушка-подросток. На ней серый шерстяной платок, покрывающий голову и грудь и завязанный за спиной, старые, подшитые валенки. За плечами рюкзак, в руках какой-то сверток.
«Валю привел, - басом докладывает Кочетков, ставя в угол автомат. - Так пристала, что пришлось взять с собой.»
«Рад видеть тебя, Валюша, молодец, что пришла, - сказал я, помогая ей сбросить рюкзак и забирая из рук сверток. - Раздевайся, у нас тут тепло.»
Девушка сняла варежки, развязала платок и затем, все так же молча, протянула мне свою маленькую, детскую руку.
«Совсем ребенок», - подумал я и спросил: «В гости к нам?..»
Я не знал, с чего начать, какими словами утешить ее, как ободрить.
«Нет, не в гости. Я пришла проситься в отряд», - серьезно и, чего я вовсе не ожидал, совершенно спокойно сказала Валя.
«А мама как?»
«Она сама послала. Ведь надо же кому-нибудь заменить папу...»
Голос ее дрогнул, когда она произнесла «папу».
«Константин Ефимович много делал для нас, но, почему именно ты должна его заменить? Весь народ ненавидит фашистов. К нам приходят десятки новых людей. Они и заменят нам его, и отомстят. А ты еще молода. Живи в отряде, работу тебе здесь подыщем...».

Казалось бы, за Валю родные и близкие могли не беспокоиться, она попала в «надёжные руки».
И, вдруг - на тебе ...подыскали работенку!
Спрашивается, зачем устроителям теракта понадобилась жизнь семнадцатилетней девушки, у которой незадолго до этого, бандеровцы замучили отца - партизанского разведчика Константина Довгера, а затем, еще живого, утопили в проруби?
Как-то, не вяжется это с тем радушием, с которым встретил ее Медведев, предложив Вале остаться в отряде.
Медведев был жестким человеком, когда дело касалось службы, но в повседневной жизни он не был монстром и не послал бы девчонку на смерть за просто так и, тем более, без ее согласия.
Значит присутствие Вали на параде как подружки Кузнецова, было осознанной необходимостью.
Или?
Или именно на этом строилась вся задуманная операция.
Давайте попробуем разобраться.
Косвенный ответ на этот вопрос мы находим в том же письме-завещании Кузнецова: «Немецкие кретины - Гитлер, Кох и компания думали уничтожить наш великий советский народ. По своему скудоумию, они думали, что в море крови можно утопить русский и другие братские народы СССР. Они забыли или не знали истории, эти дикари XX века. Они поймут это 29 июля 1943 года по свисту и взрыву противотанковой гранаты, когда их поганая фашистская кровь брызнет на асфальт...»
Итак, Кузнецов со товарищами должен был ликвидировать рейхскомисара Украины, метнув противотанковую гранату на трибуну, где, по идее, должен был находиться Кох, но все дело в том, что Кузнецов по задумке чекистов, должен был играть роль молодого, приятной наружности немецкого офицера, который несмотря на свою молодость имел солидный послужной список, о чем свидетельствовали два железных креста на великолепно сидящем мундире, обтягивающем его стройную фигуру.
Очевидцы все как один отмечали, что мундир сидел на нем как влитой и это было действительно так - мундир ему cшил знаменитый варшавский портной Шнейдер.
Читаем у Медведева:

«Родственники Шнейдера были расстреляны, сам он уцелел лишь благодаря тому, что его взял к себе на квартиру немецкий генерал, кажется, комендант города. Он поместил портного в маленькой каморке на чердаке своего особняка и заставил шить не только на себя, но и на других офицеров. Плату за работу генерал брал себе. Но и за это Шнейдер благодарил судьбу, с ужасом вспоминая о тех, кто оказался в гетто. Однажды генерал заявил ему, что больше не намерен держать его у себя. Из гетто путь был один под расстрел. И Шнейдер решил бежать. Это ему удалось. После долгих мытарств он попал к нам в отряд. И вот первый раз в жизни портной с любовью и тщательностью шил немецкий мундир...»

Портной постарался, и мундир получился на славу. Кузнецов в нем был неотразим, но все дело в том, что в карманах такого мундира никакую гранату не спрячешь, тем более противотанковую, а тут подвернулась девочка-подросток, готовая на все, чтобы отомстить за самого близкого ей человека.
Читаем дальше рассказ Медведева о его первой встрече с Валей Довгер:

«Оружие дадите?»
«Твой отец и без оружия хорошо воевал..».
« А я прошу дать мне оружие», - настойчиво сказала Валя, продолжая смотреть на меня в упор.Я не хотел разочаровывать девушку.
«Хорошо, Валя, поживешь, освоишься тогда дадим и оружие.»
Есть часто употребляемое образное выражение «глаза горят ненавистью». У Вали глаза горели ненавистью в прямом, буквальном значении этих слов.
Как мне, так и Сергею Трофимовичу Стехову показалось, что все это - и заявление насчет оружия, и сама ненависть не что иное, как выражение личной обиды и боли, крик детской души».

Ошиблись и тот, и другой.
Детство Вали осталось у проруби, из которой партизаны вытащили мертвое тело ее отца. С тех пор ненависть к оккупантам и их приспешникам из ОУН переполняла ее уже далеко не детскую душу. И когда стал вопрос, как Кузнецову пронести противотанковую гранату через кордон службы безопасности, охранявший трибуну и гостевые места, кто-то вспомнил про Валю.
Я думаю, что все решилось довольно просто.
Если гранату нельзя пронести под мундиром, облегающим фигуру Кузнецова, то ее можно пронести под широченной пачкой его подружки, где среди многочисленных нижних юбок можно подвесить не одну, а целых две гранаты. И, наверняка, на этом настояла Валя, видя в этом единственную возможность отмщения за смерть самого дорого ей человека.
Читаем дальше о том, что происходило на площади в ожидании прибытия Коха:

«Генерал на трибуне хрипло выкрикивает слова в микрофон. Девушка тесней прижимается к своему спутнику, тихонько спрашивает: «Кто это?»
«Правительственный президент Пауль Даргель», - так же тихо отвечает тот.
«Первый заместитель Коха?»
«Да.»
Генерал продолжает речь. Радиорупоры разносят хриплый, лающий голос во все концы площади: «Мы пришли сюда повелевать, а те, кому это не нравится, пусть знают, мы будем беспощадны!»
«Хох!», - кричат фашисты.
«Хох!», - громче других звучит голос Кузнецова.
«А тот, справа?», - продолжает расспрашивать Валя, не отрывая глаз от трибуны.
«Который?»
«Справа от Даргеля...»
Худой, долговязый генерал, тоже затянутый в парадный мундир, весь в знаках отличия, выпученными, точно оскаленными, глазами осматривает площадь. Вот его взгляд скользнул по группе «гостей». Вале кажется, что долговязый генерал посмотрел на нее.
«Тоже заместитель гаулейтера, - шепчет Кузнецов. - Главный судья Украины.»
«Функ?»
«Да. Тише.»
«Тот самый?, - уже шепотом продолжает Валя. - Главный палач?»
«Да...»
Даргель надрывается: «Прочь жалость! Жалость - это позор для сильных! Я призываю к беспощадности!»
На трибуну поднимается только что прибывший на площадь рослый, с красным лицом генерал.
«Кох?», - шепчет Валя, и в голосе ее слышится надежда.
«Нет, - отвечает Кузнецов, - это фон Ильген, командующий особыми войсками. Каратель.»
«Эта плодородная земля - будущность нашего народа, надрывается генерал на трибуне. Нас теперь сто миллионов, а когда мы завладеем Украиной, будем иметь ее благодатные земли, тогда не пройдет сотни лет нас будет четыреста миллионов. Мы заселим всю Европу. Вся Европа станет нашей родиной! Я призываю вас понять, что блага этой земли, ее хлеб, скот, все богатства все это наше, все это принадлежит нам. Пусть знают все: отныне эта земля часть великой Германии. Фюрер создал непобедимую германскую армию, и она пройдет обширные пространства до Урала. Так сказал фюрер.»
«Хох!», - восторженно орут фашисты.
Эриха Коха нет и, очевидно, уже не будет на параде. То, к чему так стремился Кузнецов, к чему он внутренне подготовился, чего так мучительно, напряженно ждал, не сбудется. Напрасно ждут сигнала Шевчук и Жорж Струтинский, Крутиков, Гнидюк и другие замешавшиеся в толпе разведчики, которых Кузнецов не знает и которые не знают его. Все они ждут его сигнала, ждут с таким же мучительным и жадным нетерпением, с каким сам Кузнецов ждет появления Коха, чтобы начать «командовать парадом». Но торжество близится к концу, а гаулейтера все нет и нет на трибуне.
«Все,» - шепчет Валя, и Кузнецов слышит ее тяжелый вздох.
На трибуне движение. Генерал Даргель покинул свое место и направился к выходу. Тотчас же движение на трибуне передалось группе «гостей»; заговорили, начали расходиться».
«Пойдемте, Валя, - говорит Кузнецов. - Пора. Площадь пустеет.»

Выходя с площади, он заметил неподалеку понуро бредут братья Струтинские. Вот покидает площадь Шевчук, вот еще знакомое лицо тоже, кажется, кто-то из отряда... Сколько их здесь! Хочется подойти, сказать несколько слов, поделиться неудачей... Но нет. Он незнаком с ними, он немец, отпрыск старого прусского рода. Он идет с высоко поднятой головой и только крепче прижимает к себе руку своей спутницы...», - в глубине души, радуясь тому, что «кретин» Кох, которого он собирался ликвидировать, своим отсутствием на параде «подарил» ему восемь месяцев жизни и звезду Героя.
Дело в том, что не зависимо от того, удалось бы покушение на Коха или нет, труп Кузнецова должен был остаться на площади. Об этом украинскому журналисту Киму Закалюку рассказал один из его давних знакомых, бывший активный боец из отряда Д. М. Медведева, фамилию которого он по понятных причинам пока не называет:

«...Вы все же собираетесь обратиться к КГБ, то есть все повернуть на «круги свои». Не советовал бы вам этого делать. Они не заинтересованы копаться в своем грязном белье. А если я вам сообщу, что и за мной ходили в Ровно и если бы я сделал то, что мне надлежало сделать, то наш разведчик Ваня Корицкий сразу же меня убил бы. Он и сам погиб при странных обстоятельствах.
Даже за Кузнецовим «смотрели». Один из наших, М. М. Шевчук в момент осуществления Николаем Ивановичем акта отплаты, должен был убить Кузнецова! Об этом Михаил Макарович рассказал мне лично. (Шевчук недавно умер. - А. Ф.). Еще раз повторяю: правда, она очень горька!»

«Правда, она очень горька!».
Да, это так.
И сегодня, шестьдесят шесть лет спустя нельзя без содрогания представить себе, что ощущал Кузнецов стоя перед трибуной, на которой с минуты на минуту должен был появиться Кох.
Теперь я с уверенностью могу сказать: Кузнецов знал, что никакую гранату ему бросить не дадут, знал, что обратной дороги нет - свои же прикончат, вон их сколько за его спиной, знал, что под подкладкой его мундира нацисты должны найти доказательства о намерении провода ОУН, провести в городе Ровно ряд террористических актов над высшими чинами немецкой администрации и армии, в частности организовать убийство Коха, что стало бы сигналом к общему восстанию украинских националистов, исчисляемых в «сотнях тысяч активных штыков».
Не трудно себе представить, какова была бы реакция нацистского руководства, получившего в руки столь долгожданный компромат, тем более, что еще в 41-м, фюрер предопределил будущее украинского народа: «Из местного населения оставим только преданных нам молодых и здоровых, способных выполнять всякую работу. Остальные нам не нужны».
Яснее не скажешь.
Итак, лето 43-го.
Кох, по прежнему, железной рукой правит Украиной,
НО,
Украина уже не та, что в 41-м встречала его цветами.
Получилось так, что само время претворило в жизнь задачу, которую Сталин поставил перед НКВД и надобность в покушении на Коха отпала сама по cебе.
Кузнецов остался не удел.
По инерции, он еще пару месяцев занимался пассивной разведкой, все реже и реже появляясь в отряде. Сведения, которыми он располагал, видимо не представляли никакого интереса.
Раздражение к Кузнецову со стороны начальства нарастало.
Как пишет украинский журналист Ким Закалюк, ему не раз рассказывали бойцы отряда «Победители», что Медведев говорил Кузнецову: «Иди в город и убей кого-нибудь, да так, чтобы шума было побольше. Ведь ты знаешь, что так или иначе, а пули тебе не миновать...».
Именно в этом свете, следует рассматривать всю дальнейшую судьбу Н. И. Кузнецова.
Вскоре было принято решение использовать его в качестве боевика-ликвидатора, со всеми вытекающими отсюда последствиями, то бишь: Кузнецов мог быть убит при выполнении первого акта возмездия или второго, ну, в крайнем случае, третьего.
Отношение руководства 4-го главка к Николаю Ивановичу хорошо описал один из его московских начальников: «Никто из нас не верил, что он продержится целых полтора года...».
Первый свой теракт Кузнецов совершил 20 сентября 1943 г.
После неудавшегося покушения на заместителя Коха в урочище Сосенки неподалеку от Ровно, было расстреляно около семисот мирных жителей...
Ну, что ж, скажет просвещенный читатель. На войне, как на войне - и гибель мирного населения одна из её составляющих.
Зачем ворошить прошлое?
Да и какое это имеет значение?
Конечно же никакого, ежели сочиняешь очередную легенду о простом советском леснике, пламенном патриоте, который вместо того, чтобы ненавидеть систему, сделавшую его доносчиком, а затем списавшую его за ненадобностью, продолжал демонстрировать свои верноподданнические чувства, не жалея живота своего.Вот только, если бы своего, а не тысяч других невинных душ, которых брали в заложники и расстреливали после очередной охоты на индюков - так Кузнецов называл свои вылазки в Ровно.
Cудите сами:
8 октября, Кузнецов повторяет покушение на Даргеля: на этот раз в ход пошла противотанковая граната. И опять неудача: у Даргеля ни царапинки, погиб какой-то подполковник, стоящий на другой стороне улицы.
На этот раз казнили всех узников ровенской тюрьмы.
Чтобы не быть голословным, приведу небольшой отрывок из воспоминаний Уласа Самчука, редактора газеты «Волинь», который в 1941-43 годах жил в Ровно и находился по другую сторону баррикад.
«В один день, точнее, 8 октября, в обеденное время, когда мы с Таней были дома, нас ошеломил один взрыв где-то недалеко от нашего дома, от которого едва не вылетели все наши окна. Что там случилось? Все притихли. Прибежала перепуганная наша соседка фрау Уинь, служившая в банке, и сказала, что на заместителя райхскомиссара Даргеля было покушение, причем она клялась, что бомбу бросил немецкий эсес, приехавший военным автомобилем, и которого видело много людей.
К нам начали сходиться наши знакомые. Распространился слух, что эту бомбу бросил переодетый в немецкую униформу какой-то партизан.
Возможно даже украинский. И некоторым из наших знакомых этот слух импонировал. Такой бравурный жест в такое время и так организован. Подъехать быстро под дом комиссара и бросить ему под ноги бомбу именно в то время, когда он выходил из дома... Это достижение....
Только этому комиссару от этого ничего не случилось и он не был даже ранен. И мне эта бравурность ничуть не импонировала. Сразу вспомнилось, что ривненская тюрьма набита заключенными, преимущественно украинской интеллигенцией, а при том в последние дни арестовали нашу чудесную приятельницу Харитю Кононенко, руководителя театра Анатоля Демо-Довгопильского... И многих других...
А, когда я зашел в Немецкое агентство новостей, там тоже было очень тревожно. Теперешний его шеф Блюме и его заместитель Гартман поздоровались со мной очень холодно. «Что случилось?». «Как что случилось?». «Вот что они делают, эти ваши партизаны. Вы знаете, чем это пахнет?». «Откуда вы знаете, что это были украинские партизаны?». «Один из них потерял удостоверение ОУН.». Все было ясно.

Продолжение следует.