Вадим Данилкис был Поэтом. Он  выбрал для себя эту судьбу, ясно сознавая, как опасен путь поэта в России – зная, что почти наверняка он приведет к беде и к боли. А Дима любил напевать, полушутливо и чуть улыбаясь:
Кто кончил жизнь трагически,
Тот истинный поэт...
Да ведь и тот, кто сочинил эту песню, - он ведь тоже пел вроде бы не всерьез.
      Имя Вадима Данилкиса не было всесоюзно известным, но знали его многие. В действительности, он был актером: эстрадником, певцом, импровизатором. Помните, как пушкинский Импровизатор за несколько минут создавал стихи на тему, заданную публикой? Дима просил у зрителей рифмующиеся пары слов и буквально через секунды читал потрясенным слушателям остроумные и великолепно построенные стихотворения. На эстраде этот жанр называется буриме, но у него это было нечто большее.  Такие мастера-импровизаторы в России, да и не только в России, редкость. И его выступления собирали большие залы. В давней публикации о нем в «Труде» (статья Е.Варшавской называлась «Импровизатор») рассказывалось, что «Утесов, сам легендарный Леонид Осипович, услышав стихотворную импровизацию Данилкиса, расчувствовался. Сначала он дал поэту тему: маленький мальчик в старой Одессе. Любит музыку, полон предчувствий о своем будущем предназначении... Через несколько секунд Дима прочел ему стихотворение, и старый артист растроганно сказал: вы поняли, это про меня...И поведал немногим известную историю, что он начинал свою блистательную карьеру ...со стихотворных импровизаций. Молодой Утесов выходил на сцену с гитарой и обращался у публике: «Господа, прошу вас дать тему».
       Вадим писал стихи с детства, был одарен не только музыкальным, но и чутким поэтическим слухом, и почти все его стихотворения становились песнями. Возможно так случилось еще и потому, что жанр положенных на музыку стихов в точности отвечал тогда требованию времени: такая поэзия быстрее находила своего адресата – не читателя, а именно слушателя. В эпоху Высоцкого, Галича и Окуджавы поэты, одаренные исполнительским талантом, сразу вступали в диалог со своими современниками, не дожидаясь их «потомства». Это были песни самого конца века – бурной  и мрачной страницы нашей истории. Одно из стихотворений начинается так:

От страны, где я жил, за окошком осталась трава лишь,
Перемен лихорадка бросает то в холод, то в жар...

Может быть, в будущем, когда переломное время начнет забываться, именно эти стихи подробнее и ярче, чем  учебники истории, расскажут о той смутной поре, оживут его песни, похожие на  маленькие трагедии.
Вот, например, строфы из песни «Лото в доме престарелых». Кажется, ну  что это за тема для выступления? А он пел, не думая о популярности, пел о брошенных, одиноких стариках, полный любви и внимания к их судьбам.
И в дома престарелых ходил выступать, давал там благотворительные концерты.

Играют бабушки в лото –
Не на теплое пальто,
Не на кацавеечку –
На одну копеечку.
Шутки сыплются да байки,
С цифрами бочоночки.
Кто сказать посмеет - бабки,
Да они ж девчоночки.

И в бездонных их глазах
Свет лампадки теплится,
В поредевших волосах –
белая метелица...

Его стихи были очень современны: тот же горько-ироничный  язык периода выживания. Но при всей их современности, своевременности многие песни корнями своими уходили в прошлое русской культуры, почти во всех слышны глубинные переклички с поэзией поэтов-предшественников! То возникает старая мелодия или незабываемый образ, а то открываются читателю (слушателю) явные продолжения тем Пушкина, Мандельштама или Высоцкого, и особенно это  ощущалось в стихах песенных. Такое стихотворение «Давнишняя прогулочка», оно и современное и, конечно же, самостоятельное, но сколько вместе с ним приходит воспоминаний, ассоциаций  с другим музыкантом, с тем, что «музыку наверчивал как чистый бриллиант» :


Давнишняя прогулочка

Давнишняя прогулочка
Припомнилась вдруг мне:
Весенний вечер, дудочка
В тревожной тишине.
Седой, с еврейской внешностью
Мечтательный старик,
Прикрывши веки, с нежностью
Устами к ней приник.
Не ждал грошовой выручки –
Чего таить греха –
он просто в чудо-дырочки
Судьбу свою вдыхал!
И было что-то детское
В мотивчике простом,
Сердечко иудейское
Печально билось в нем.
Светла и незатейлива,
Подобная лучу,
Мелодия затеплила
В душе моей свечу.
Куда-то делись горести,
Тревоги улеглись,
Но все укоры совести
Во мне отозвались.

Рождались звуки дудочки
И таяли в листве
В том тихом переулочке,
Затерянном в Москве.

Здесь так все чудным образом сошлось – и пушкинская светлая печаль, и мандельштамовская гармония мудрости , и тютчевское
Всё пошлое и  ложное
       Ушло так  далеко,
Всё мило-невозможное
       Так близко и  легко.

Но больше все же здесь  - от лермонтовской «Молитвы», и музыка та же:

В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко -
И верится, и плачется,
И так легко, легко...

Диму много приглашали на московское телевидение, было там несколько крупных выступлений, частыми были и гастроли, и сольные концерты в Москве. А ведь его путь к признанию, к успеху был невероятно трудным, мешали провинциальное происхождение (Харьков), национальность, отсутствие связей. И только в последние несколько лет его стали замечать, приглашать на телевидение и писать о нем статьи.
       У него был замечательно красивый голос, сильный, глубокий, нежный. В конце девяностых он стал лауреатом первой премии на конкурсе исполнителей песен Высоцкого в Москве.
       Его любимым поэтом был Пушкин, и он много думал о его судьбе. Написал несколько стихотворений-размышлений о жизни Пушкина, о роковой предопределенности его судьбы.

Чем старше делаюсь, тем резче
Мне вдруг привидится порой,
Как мчатся сани к Черной речке,
И там уже не быть осечке
В развязке драмы роковой.

Трагедию Пушкина он переживал очень остро, именно как поэт,  его страдания ощущал как свои. Пушкиным и сам спасался:

Читайте Пушкина

Неважно, что там позади
И что отпущено,
Но как прекрасно быть в пути,
Читая Пушкина!
В слепом безумье этих дней
И наших душ вина,
Но, может, станем мы добрей,
Читая Пушкина!
Чтоб «гогель-могель» повторить,
Искристый пунш ценя,
И дух лицейский ощутить, -
Читайте Пушкина!
Вспомянем Дельвига, друзья,
Вспомянем Пущина, -
Всех тех, кого забыть нельзя,
Читая Пушкина!

Диму Данилкиса убили в Москве почти шесть лет назад. Убийцы до сих пор не найдены, но это уже неважно сейчас, будут ли наказаны эти человеческие уроды – они ведь и так наказаны уже тем, что стали уродами. А Дима, красивый, талантливый человек, он не дожил своей жизни, не довоплотил своих замыслов, не долюбил, не допел… И теперь уже  иначе читаются строки, которые он написал когда-то о Высоцком:

Это кто там сказал, что Поэта не стало,
Что ему не очнуться от тяжкого сна,
Что рассохлась в тоске безутешной гитара,
 И по струнам серебряным ржа поползла?

Нет, не умер Поэт! Просто силы и нервы
Торжествующим Духом он нам раздарил,
Чтобы жить по-людски, чтоб наростами скверны
Не порочили мы чистоты своих крыл!

Первая книга стихов Вадима Данилкиса вышла через год после его гибели. Она называется «О чем болит душа...» и многие стихи этого сборника разворачивают не только личные темы – здесь  много гражданских, философских стихов. Они требуют от читателя сотворчества – чтобы «душа трудилась».
Одно из его стихотворений стоит особняком - Вадим один из первых написал стихи о чеченцах. Мало кто в то время был способен на то, чтобы прямо выразить свое сострадание народу-мученику и открыто повиниться перед ним. Вот эти стихи.

Мой брат чеченец

Прости меня, мой брат чеченец,
За то, что я вошел в твой город
Как ненавистный чужеземец,
Неся лишь смерть, вражду и голод.
Прости меня, мой брат чеченец,

Твоя земля кричит от боли,
Дымами небо все пропахло,
И в этой дикой, страшной бойне
Христа забыли и Аллаха!
Твоя земля кричит от боли.

Но через кровь, страданья через
Лежит дорога покаянья,
И мы поймем, мой брат чеченец,
Что рождены для созиданья,
Прости меня, мой брат чеченец!
Сумей простить, бесстрашный горец,
Когда во имя новой жизни,
Протянет руку миротворец,
Достойный сын своей отчизны,
Достойны сын твоей отчизны!
Любовь извечный всепрощенец,
И позабудутся обиды:
Я был солдат, ты ополченец,
И мы в одном бою убиты.

Этим стихам был предпослан эпиграф:
«Эта песня была написана после завершения первой чеченской кампании и заключения мирного соглашения. Под ней поставил свою подпись со словами благодарности генерал Лебедь.»

Дима Данилкис не хотел уезжать из России, он был мастером русского слова и оставался там, где мог по-настоящему работать. Это был его выбор. Но приехать в Америку когда-нибудь он все же собирался – не сбылось, только гитара его, привезенная братом, проделав вместо него этот долгий путь, все же оказалась здесь, в Канаде, и осталась навсегда.