ПАМЯТИ АРКАДИЯ ТИМОРА 

Нам остается только имя,
Чудесный звук, на долгий срок...
О.Мандельштам

Перед моим отъездом в Израиль одна знакомая сказала мне: «Зачем тебе ехать в эту
опереточную страну?». Я надолго запомнила это вместе со своим тогдашним ощущением недоразумения, какой-то ошибки,  - все, что угодно, но ведь определение выбрано не то, не тот  театральный жанр. На самом деле, это пространство, Израиль, как было землей многовековых трагедий, так оно и осталось трагическим. И еще - героическим  - и я много раз убеждалась в этом потом. Так почему же она, та знакомая, назвала Израиль опереточным? Может быть, за яркость красок - солнца, неба, цветов, одежд? Или за то, что народ там такой шумный, веселый, музыкальный – а ведь он каждую минуту готов к трагедии. В повседневности израильтян трагедия присутствует постоянно, их жизнь проходит в ее привычной близости: летят «катюши», взрываются автобусы, гибнут солдаты – все рядом и все касается каждого. Этим там вообще определяется многое  – часто и выбор профессии, и состав семьи, даже отношения с друзьями или  соседями. В этой «опереточной» стране, как в никакой другой, есть даже свой особый календарь, в котором определенные дни посвящены трагедии. Такие дни случаются каждый год примерно в конце апреля. Именно случаются – таково ощущение тех, кто не посвящен в законы еврейского календаря. Даты праздников и годовщины трагедий вычисляются с учетом всей предыдущей истории еврейского народа, положения космических тел и, прежде всего, на основании Закона, Торы.
Еврейский календарь и сам по себе огромная трагическая пьеса, хоть и стремящаяся к свету и жаждущая радости. Но это уже другая тема, а Израиль именно сейчас приближается к своим Дням памяти. Их два, и первый – День скорби о жертвах Холокоста – начнется 30 апреля с восходом первой вечерней звезды. Тем неизральтянам, кто окажется в этот день в Израиле, навсегда запомнится тревожный рев сирены – одной на всю страну – гул, рвущийся прямо с небес. Всё останавливается, смолкает: машины на скоростном шоссе, учитель, ведущий урок, диктор на телевидении, музыкант, строитель, официант ... Вся страна как будто умирает на время, исключает себя из живого движения. Это вдвойне поражает, потому что Израиль – страна и сверхшумная и сверхподвижная, можно даже сказать о ней так, как говорят о ребенке, – гиперактивная страна. И вдруг все одновременно застывают – даже похоже на игру, но вот видно, что кто-то мысленно молится про себя, а другой одними губами произносит в короткой тишине имена своих близких, погибших в Катастрофе. У многих, почти  что у всех, остались в памяти эти имена.  И я тоже знаю, что прадеда моего звали Ильей, а вот прабабку... Они вышли из дома, а потом их погнали к яру. Бабка не могла идти и дед вез ее на санках. Так рассказала тетя, мамина сестра, она тогда была ребенком,  соседка ее прятала, и она увидела в окно, как стариков угоняли.
Сирена резко обрывается. Прерванная на минуту жизнь начинает разгораться снова, но вокруг еще довольно тихо и потому слышны из окон синагоги вспыхивающие среди молитв имена.
Вторая сирена разорвет гул Страны 7 мая, накануне праздника - 60-летия существования государства Израиль. Так тут все близко – и слезы и ликование. И снова остановится на минуту жизнь – в память о солдатах-защитниках  Израиля. И шелест имен опять наполнит воздух. Называют солдат и офицеров израильской армии. Все эти 60 лет и каждый год этот список удлиняется.
Есть такой поэт Израиля, Иуда Амихай – умный, тонкий, лиричный. У него есть стихи о погибших мальчиках-солдатах, стихи эти написаны как монолог школьного учителя. Мгновенно и, как бывает в трагедии, удивительно просто разворачиваются события, предшествующие стихотворению: был взрыв и вот - общая могила, у которой стоит учитель. Ему нужно назвать каждого отдельно, произнести имена.

Из какого-то выбыл он списка,
То ли ротного, то ли классного.
У пустого стоят обелиска
В карауле души неназванные.
Ждут, что будут поименованы,
Что букет разберут на цветки,
На листки, лепестки - на куски,
Аккуратно пронумерованные.
Стонет ветер, как будто болен.
Так и я: Йонатан, Йонатан!
Ученик мой, в журнале школьном,
Твое имя сберег я там.
Возвратится погибший солдат -
Имена возвращают назад.

(перевод с иврита мой – Э.О.)

Есть в Израиле такой музей – «Яд вашем» (рука и имя), если точнее, то «имя в руке», то есть имя погибшего человека, сохраненное в чьей-то теплой, живой ладони. В звуке имя на мгновенье облекается в плоть, нужно только его произнести. В высоком зале этого музея в темноте, усыпанной звездами, постоянно произносят имена погибших, тысячи, миллионы имен.
Такова древняя библейская традиция – сохранять имена: данное при рождении имя  - это ведь вроде формулы его будущей жизни, это мера его возможностей, а после смерти, на самом деле, имя становится памятником. У евреев принято давать детям имена умерших родных, таким образом продолжается  память о предках и полнится духовная сила семьи.
        Та же мысль о необходимости сохранения имени есть у Осипа Мандельштама в его пророческих «Стихах о Неизвестном солдате», написанных задолго до войны. Имя, по Мандельштаму, эквивалент личности.Стихи потому так и называются – О Неизвестном солдате, т.е. о безымянном, не названном по имени. Даже слово Неизвестный у Мандельштама с большой буквы, ведь это слово вместо имени. И эти стихи были созданы еще до повсеместного появления памятников неизвестным солдатам .. Главное, что написал Мандельштам в этих стихах - это  утверждение огромной ценности отдельной человеческой жизни, неповторимости каждой судьбы.
        Кажется, только послевоенные дети России действительно осознали, в чем причина русской, советской трагедии – в том, что там никогда не церемонились с личностью, с ее отдельной судьбой. Массами передвигали, уничтожали, уродовали. В стране с коммунистическими идеалами люди всегда были лишь материалом, «веществом», как определил Мандельштам. Какие уж тут имена?
«Стихи о Неизвестном солдате» Мандельштама  специалисты считают самым загадочным  у него текстом, а между тем, если попробовать снова прочитать эти закодированные строки, то станет ясно, что прежде всего каждым словом своим, каждой строкой они восстают против утилизации личности в «месиво» и «крошево», в массу «неизвестных» и безымянных, без рода и биографии.  О страшном преступлении против общечеловеческого закона сохранения личности – вот о чем  написал Мандельштам. Так в этом последнем своем стихотворении в 1937 году поэт предупредил мир и о грядущей войне, и о Катастрофе, -  о том, как будут уничтожаться миллионы имен и биографий, как будут перетолковываться исторические события. Спасти от путаницы и забвения имена – вот, собственно, главная задача этих стихов. Да и себя поэт заранее пытается спасти от забвения, предчувствуя, видно, свою безымянную братскую могилу.
     
   Наливаются кровью аорты,
     И звучит по рядам шепотком:
     - Я рожден в девяносто четвертом,
     Я рожден в девяносто втором... -
     И в кулак зажимая истертый
     Год рожденья -- с гурьбой и гуртом
     Я шепчу обескровленным ртом:
     - Я рожден в ночь с второго на третье
     Января в девяносто одном
     Ненадежном году - и столетья
     Окружают меня огнем.

Так  он, может быть, и шептал из последних сил вместе с «гуртом», словно высекая даты на будущем своем памятнике. И имя.
         Эти стихи Мандельштама перекликаются с другими, написанными на иврите, и почти в то же самое время. Это известные, чуть ли не хрестоматийные стихи Их автор Зельда, поэтесса, жившая в Израиле с 1925 года и до самой своей смерти в 1984 году.Она была человеком религиозным, соблюдающим традиции. Ее стихи как будто комментарий к Мандельштамовской плотно сжатой шифровке – к его посланию в будущее.Стихи Зельды называются «У каждого есть имя».

У каждого есть имя,
Присущее от рожденья.
Полученное от матери,
Задуманное отцом.
У каждого есть имя -
Залог высоты полета,
Исполненное предчувствий,
Природой данный запас.
У каждого есть имя.
Завещанное праотцами.
Имя - от стен его дома,
В узоре родной Стены.
У каждого есть имя,
Звезда его посулила.
Имя как знак искупленья.
Как рок, как сама судьба.
У каждого есть имя,
Вся жизнь в нем, как на ладони:
Древних обид отпечаток,
Греха и страсти слепой.
У каждого есть имя,
И те же млечные звуки
Клокочут в устах враждебных,
А в родственных - песнь любви.
У каждого есть имя
С ароматом времени года,
Есть солнечные и лунные -
Так их замыслил Господь.
Человеку дано имя
Для бесконечной жизни,
И обещание смерти
В каждом имени есть.    
(перевод с иврита мой – Э.О.)

Стихи эти сильней и мелодичней, конечно, звучат на иврите.
но и по-русски сейчас, после рева поминальной сирены и накануне юбилейных торжеств, они, кажется, действительно восходят к вершинам какого-то единого и общего реквиема, вроде памятника Неизвестному солдату.

Эмилия Обухова,
Ванкувер, Канада