Мы несемся поперек Беларуси с востока на запад, от Орши до Бреста. Шоссе, в укор России, в идеальном состоянии, незамусорено, навигационно обустроено, плата – чисто символическая, всего 20 рублей на каждом из трех пропускных пунктов: за два доллара более полутысячи километров. Маловато мотелей, но это легко преодолевается, бизнес мало-помалу развивается.
Радует не только чистота – поля вспаханы и ухожены, техника не простаивает в процессе оржавления, стада в 200-300 голов дружно пасутся по первой, самой радостной зелени. В деревнях много новых домов. В городах также бурлят стройки и из земли лезут новые, вполне современные кварталы.
Разговариваем с местными жителями. Кстати, так за три дня ни разу не услышали белорусского языка, если не считать радио и телевизора, где его совсем негусто. Правда, язык рекламы, вывесок, дорожных знаков – с преобладанием белорусского. Но это, кажется никто не замечает и никого не раздражает.
Батьку по большей части не любят. Палитра нелюбви – от равнодушия до ненависти. И побаиваются. В стране открыто заявляется: «Думайте, что говорите по мобильнику», который весьма тщательно прослушивается. Беспека (безопасность) здесь работает реально, а не в символической действительности крышевания, как российская КГБ. Теракт в метро был раскрыт за сутки, благодаря тотальной прослушке мобильной связи и работающему, а не просто висящему, видеонаблюдению. Этот случай, с одной стороны, сильно успокоил население страны, где теракты нечасты и не столь кровавы, как в России, а с другой – напряг всех, потому что никому неохота быть на промокашке и быть рассматриваемым под микроскопом и вовсе не тайно, а явно, в открытую. Когда кончатся террористы, за кем начнёт гоняться беспека?
В Беларуси – валютный кризис: у каждого обменника – очередь, иногда с записью в 200 и более голов. Денег нет и неизвестно, когда появятся, а местные рубли значат всё меньше и меньше. На один российский рубль дают 112 беларусских. Поменяв четыре тысячи рублей, мы сняли в Бресте шикарный номер в гостинице «Беларусь» и тут же в ресторане устроили полновесный кутёж, с водкой, коньяком, шампанским, пивом, опять коньяком, танцами, дальше не помню, снова шампанским, пивом…
Благодаря Николеньке Батьки в стране появился странный культ мальчиков. В ресторане мы наблюдали, а потом даже поучаствовали в дне рождения мальчика, которому исполнилось 11 лет. Взрослые женщины всерьез танцевали с ним, они обхаживали его как Алена Делона, а он невозмутимо воспринимал эти знаки почитания и восхищения. Если честно, это коробит и воспринимается как явное отклонение от психологической нормы.
Все бизнесы Бреста и его окружения лежат либо сильно нагнулись. Край живет мелкой контрабандой. В симпатичнейшем текстильном Кобрине работает и задыхается маленькая кондитерская фабричка, всего лишь. Все колхозы, называемые теперь ОАО (открытые акционерные общества), напрягаясь изо всех сил, гибнут. Гибнущих присоединяют насильственно к более или менее благополучным, делая благополучных гибнущими.
В Польшу ездят как на работу, ежедневно. Очередь при пересечении границы занимает от двух до восьми часов. Туда едут «бензовозы» (хороший внедорожник, правильно оборудованный, готов перевезти до тонны бензина или соляры) и машины, начиненные сигаретами. Если в России бензин стоит 25-27 рублей, то в Беларуси – 34-35, а в Польше 50-52 рубля. По сигаретам эти ценовые градиенты еще оглушительней.
Из Польши вывозится всё, кроме молочных продуктов и водки, даже хлеб.
И эта абсурдистская, ненормальная экономика существует уже двадцать лет. Социальная неотектоника неминуемо обрушится землетрясением потрясениями, это понимают все, но ничего никем не делается для спасения страны, как и в России. Дальше политического пиара оппозиция не идет, тут и там.
Цветущая страна
Конец апреля-начало мая – вся Польша в цвету, вся Польша в трудах. Цветут каштаны, сирень, сады, цветочные клумбы, трудятся города и деревни. Всё убрано, прибрано, ухожено и вычищено.
Поляки не столь трудолюбивы, как чехи или немцы, но они прекрасно понимают: труд – единственный их национальный ресурс. Ничто им не упадет с неба и не забьет фонтаном из недр, никто им не поможет и всего надо добиваться самим, своим трудом.
В России все кабаки забиты, а в кабаках люди с азартом обсуждают великую миссию России, хают последними Америку, Европу и Японию, очень рассчитывая на щуку с ее повелениями. Главное – не работать. Умей воровать, вертеться, брать на лапу и будь поближе к трубе, газовой или нефтяной. Вот и вся, в голом виде, философия российской жизни. И после этого мы еще удивляемся, за что нас никто не любит.
Германия – самая активная и самая агрессивная страна Европы. За что всю свою историю и расплачивается: в 1944 году Германия окончательно потеряла на западе Эльзас и Лотарингию, но главные потери произошли на востоке. Когда-то Силезия и Судеты были немецкими, теперь они не только отошли соответственно к Польше и Чехии, но и немцев отсюда выселили. После 1945 года чехи выслали 3 миллиона судетских немцев. После Первой мировой между германской Померанией и Восточной Пруссией, которая включала всю Куршскую косу вплоть до Мемеля (нынешней Клайпеды в Литве) оставалось узенькое Поморское воеводство Польши и свободный город Данциг, ныне Гданьск, заселенный почти исключительно немцами. Теперь граница Померании сильно сдвинута на запад, а на польских, российских и литовских территориях немецкого населения просто нет.
И поляки, и чехи оказались весьма прилежными наследниками немецкой культуры. Здесь ничего немецкого не разрушено, ни в зданиях и сооружениях, ни в порядках, нравах и обычаях. Католики и протестанты мирно уживаются, трудовые традиции сохраняются, пиво – весьма отменного качества.
Становится понятным, что дело вовсе не в государственной принадлежности и даже не в коммунистическом режиме: территории в состоянии поддерживать и охранять культурное наследие вопреки государственным доктринам.
Германские земли, ставшие польскими, чешскими или французскими – яркий образец региональной неувядаемости, несокрушимости, неуничтожимости. Именно эти примеры вдохновили европейцев на Европейский Союз, на континент регионов, а не стран.
Всё это разительно отличается от Восточной Пруссии, превращенной в Калининградскую область, такую же запущенную, заброшенную, засранную, как и вся Россия. Тут ничего не прорастает, кроме советских и постсоветских сорняков, тут полная и уже, наверное, не восстановимая разруха.
Что отличает нас от Европы? – в Европе всё ансамблево: сельская ансамблевость, когда все земли заняты и используются, когда сады и ягодники гармонично сочетаются с пашнями и пастбищами, когда фермы и деревни стоят рядом, но не мешают друг другу. И города – ансамбли, и городские кварталы и улицы – ансамбли, плотно застроенные, но гармоничные. А мы? А у нас? – всё расхристано и разбросано, а по пустошам разбросаны кучи дерьма, называемые городами, где как гвозди в каше – то церкви среди псевдомодернистских билдингов, то точечные вкрапления современности в безликую застройку хрущобами. И всё – на контрасте, в противоречии друг другу и здравому смыслу, всё разбросано кое как и не соединяемо.
Передвигаешься по цветущей Польше и всё время недоумеваешь: как же так? такие же славяне, как и мы, со сходной историей, ну, почему у них всё так красиво и удобно, а у нас так пошло и подло? неужели это и есть жидо-масонский заговор против нас?
Кантоград
Куршская коса поначалу разочаровывает: едешь лесной дорогой и, кроме стены деревьев с обеих сторон, ничего не видишь. Надо дождаться, когда слева начнутся дюны. По тропам или деревянным настилам можно подняться на одну из них, чтобы под пронизывающим и освежающим ветром увидеть седое побережье, вздыбленное, в щетине деревьев, обглоданных упругими струями воздуха. Пенный прибой не смолкает, и чайки исходят голодными криками, бросаясь в волны под острым углом атаки.
Пара глотков холодного белого вина или не менее холодного пива, небольшой судачок горячего копчения – и картина созерцания завершена.
Кстати, о судачке и прочих рыбах горячего копчения: тут несколько рыбных рядов и базаров на пятидесяти километрах. И продавцам, и покупателям как-то совершенно плевать, что промысел проходит на строго заповедной территории и акватории. Мы все так привыкли жить беззаконно, что даже не замечаем своих нарушений и преступлений.
За въезд на косу берут 250 рублей – и эти десять долларов ни за что есть индульгенция за всё. Никакого контроля. Никаких рейнджеров, никаких правил поведения.
Полкосы принадлежит России, полкосы – Литве. Граница в Ниде расположена точно на траверсе устья Немана. Если подняться вверх по течению реки километров на двадцать, окажешься в Тильзите, где два человека, называвшие себя братьями, совершили позорнейшую и подлейшую сделку: Александр I обещал участвовать в континентальной блокаде дружественной России Англии в обмен на подарок Наполеона - Финляндию, принадлежащую Швеции. К этому бесчестию надо добавить, что Россия, взяв Финляндию, от блокады Англии вскоре отказалась, что и привело к войне 1812 года.
Наполеон выиграл самые громкие сражения, но проиграл все войны, Россия терпела самые крупные поражения в битвах, но выигрывала почти все войны. Таковы ухмылки и гримасы истории.
Калининград за двадцать лет, что я не был здесь, практически не изменился: всё те же колдобины на проезжей части, всё та же вечная пробка в центре города, всё те же безликие дома, пусть подновленные и подкрашенные, всё та же транссексуальная Свобода на центральной площади. Гастроном на Ленинском превращен в галерею бутиков, Приголе, как и раньше, течет к морю. Единственная отрада – благоустройство Острова, который теперь называется островом Канта. В Кафедральном соборе размещены четыре службы: музей города, православный придел (там, где когда-то была котельная), протестантский придел и концертный зал, занимающий центральный неф, с двумя органами, но совершенно светский.
Могила Канта усыпана цветами. Великий философ некоторое время, при правлении Екатерины II, был русским подданным и теперь исподволь вводится в русскую культуру и философию. Калинин уже переименовали в Тверь, почему бы и Кёнигсбергу не дать название Кантоград, тем более, что человек доказал существование Бога, а ведь это так важно для людей, пусть и партийных, но верящих в то, что они верующие.
Здесь можно узнать и увидеть, как выглядел город до войны. Это был не просто город с другим названием, это был совсем другой город. Рядом с кафедральным собором восстановлен фрагмент Рыбной слободы, очень симпатичный, но крохотный: улочка из трех-четырех домов. Вот и всё, что осталось…