Елена Санникова – о Борисе Стомахине, Викторе Попкове и о том, «Что делать?»

Услышав в ходе журналистско-правозащитного наблюдения за делом Бориса Стомахина имя Елены Санниковой, помогающей ему, я вспомнила нашу с ней краткую встречу во время моей поездки в Москву в 2001 году. Елена – правозащитница со стажем, начала еще при советской власти.

В тот день мы много с ней говорили о Викторе Попкове, с которым она сотрудничала – замечательным философом, миротворцем, благотворителем... Он перебывал во всех «горячих точках» бывшего Союза, помогая страдавшим от войны жителям Карабаха, Приднестровья, Абхазии и Грузии, Ингушетии и Осетии,  призывая политиков и военных к смягчению взаимной ненависти и жестокости.
Всю первую чеченскую войну он активно участвовал в переговорных процессах. Когда началась вторая война, Виктор объявил «покаянную» голодовку и держал ее 40 дней. Но что такое голодовка для мафии, развязавшей войну ради превращения Чеченской республики в свою собственную Зону для беззаконной деятельности?
Выехав из Москвы, Виктор снял голодовку на 41-й день уже в Чечне. Тронутые его поступком чеченцы очень опасались за его жизнь, но он восстановил силы и начал работать: составлять списки пострадавших от войны и нуждающихся в помощи. Он регулярно ездил в Чечню, добираясь до самых отдаленных, неприступных сёл, привозя хлеб и медикаменты тем, кого война лишила жилья, имущества, здоровья, отняла родных и близких. Он разрабатывал планы самостоятельного восстановления разоренных сёл, выживания их жителей путем освоения мини-производства, привозил в сёла мини-пекарни, шерсть для вязания. А также оформлял жалобы в Европейский Суд и документировал преступления российских «контртеррористов»...
18 апреля 2001 во время одной из своих миссий Виктор был в упор расстрелян. Он прожил еще два месяца. 2 июня 2001 его не стало... На этой неделе исполняется как раз 6 лет со дня этого печального события.
Всё это вспомнилось мне, когда я услышала имя: Елена Санникова. Я решила побеседовать с ней более подробно. Беседа получилась пространной, потому что Елена высказала очень неординарные идеи и подходы, и поэтому материал  невозможно сократить.  

1. Дело Бориса Стомахина
Вопрос: Я обратилась к вам, когда писала статью о Борисе Стомахине, зная, что вы в курсе его судебно-следственного дела. Статья была опубликована в №21«Запада-Востока». Тогда еще не было известно, как определит его участь суд кассационной инстанции. Расскажите, как прошел суд и как он решил участь Бориса Стомахина?

Ответ: Кассационный суд над Борисом Стомахиным прошел 23 мая в Московском городском суде. Как известно, приговор – 5 лет лагерей общего режима за публицистические тексты – был оставлен без изменения. Подсудимого не было в зале заседания, суд шел в режиме телемоста из тюремной камеры, при котором объектив установлен так, что подсудимый видит только судей, прокурора и адвокатов. Людей же, пришедших на его процесс, он не видит.
Кассационный суд проходит быстро, он не разбирает материалов дела, не зачитывает подробно приговор. В процессе участвовали три судьи, прокурор и три адвоката. Адвокат Голубев заявил ходатайство о приобщении к делу материалов в защиту Бориса: ходатайства депутата Госдумы В.Черепкова и обращений в Мосгорсуд  общественных организаций «За права человека» и «За гражданские права». Суд удовлетворил это ходатайство частично: к делу  приобщать отказались, но ознакомиться согласились. Все знакомство состояло в том, что один из судей молча стал просматривать бумаги, пока шел процесс. Видя это, адвокат Голубев попытался процитировать отрывок из ходатайства Черепкова в своей речи – о том, что Борис если в чем и виновен, так отбыл уже свое с избытком. Так даже это толком не удалось, его перебивали. Адвокат Манов вновь заявил ходатайство о том, чтобы я была в процессе общественным защитником – в связи с тем, что я филолог, а Бориса судят за тексты. Подал письменное заявление Бориса об этом. Спросили мнение сторон, посовещались, отказали. Адвокат К. Нерсесян кроме солидного перечня чисто процессуальных нарушений говорил о том, что Борис – честный журналист, не продавшийся за деньги, писавший то, что в душе накипело – пусть спорные, резкие вещи, но искренне, и на темы, касающиеся всего общества. Во время этой речи меня потрясла откровенно насмешливая, издевательская улыбочка на губах главной судьи. Адвокат Манов обратил внимание на отсутствие в уголовном правосудии ответственности за «выражение… отражающего протест   антиконституционного поведения… выражение крайностей  разворачивающихся политических процессов… абсолютизацию внешней стороны   явлений…» и прочего в этом же роде, чем буквально изобилует приговор Борису Стомахину.
Борис прочел небольшую цитату из «Хаджи Мурата» Льва Толстого, где выражены эмоции чеченцев по отношению к русским после разгрома горного аула, и сказал, что таким «правосудием» и Толстого бы осудили. Судья, будто очнувшись от дремоты, спросила: «Вы что, с Толстым себя сравниваете?»
Все три адвоката, подсудимый и даже прокурор попросили отмены приговора. Прокурор, правда – на основании его избыточной мягкости. Борис и адвокаты – за отсутствием состава преступления. Пока судьи были на совещании, мы встали между столами адвокатов и прокурора, так что Борис смог нас увидеть и помахать нам рукой – 10 человек, пришедших на суд. Судьи вернулись достаточно быстро и огласили свое решение менее чем за минуту: в ходатайствах сторонам отказать, приговор оставить в силе.

- Что же теперь? Стомахин пойдет на зону со сломанным позвоночником?

- А как же иначе? Оставлять его в хозотряде следственной тюрьмы начальство категорически не хочет.

-Значит, общественные кампании в защиту политзаключенных никак не способствуют облегчению их участи в российском правосудии?

- А разве в защиту Бориса так уж активно выступала общественность? Конечно, широкая известность защищает в какой-то степени человека в тюрьме. Но облегчению участи не способствует, что видим мы сегодня на примере Михаила Трепашкина. Впрочем, кто знает? Может быть Трепашкина уже и в живых бы не было, если бы не активная кампания в его защиту. Нет, общественные кампании в защиту политзаключенных безусловно нужны, менее всего человека может защитить безвестность. Только активнее нужно в их защиту выступать. Это ведь к тому же и моральная поддержка, которая тоже помогает выжить в тюрьме. А условия в наших тюрьмах – сами знаете, какие. Бориса Стомахина, например, долгое время держали в камере на 4 человека, которая считается не худшей в этой тюрьме. Но она была на первом этаже, а прогулочный дворик – на крыше, на 6-м этаже, никакого лифта, разумеется, со сломанной ногой Борис не мог туда подниматься и целый год был в духоте без прогулок, что сильно подорвало его здоровье. Кроме того, в камере днем и ночью не умолкал телевизор, а у Бориса бессонница, он спал в лучшем случае по 3 часа в сутки. А в конце апреля его перевели в другую камеру – большую, на 12 человек, но реально там всегда больше людей, чем коек, люди спят, чередуясь, очень шумно и душно. Там у Бориса обострились бессонницы, головные боли, а врача туда, в эту камеру, и не дозваться. К тому же у Бориса давно уже сильно болит зуб, он неоднократно записывался на прием к зубному врачу – и никакой реакции, ни разу к врачу его не отвели.

- Я лично знаю случай, когда опоздание со стоматологической помощью привело к смерти 27-летнего парня вследствие заражения крови. Это случилось во Львове лет 20 назад.

- Ну что ж, будем надеяться, что экстремальные условия помогут Борису собраться с силами и выжить. А медицинской помощи надо для него добиваться, и активно.
 
2. Правозащитник Елена Санникова
Вопрос: Елена, как Вы стали правозащитницей еще в советские годы? Что привело к конфликту с «самой справедливой» властью? Какое было возмездие?
Ответ: Я еще в школьные года остро почувствовала ложь и зло коммунистическй идеологии и советской  пропаганды. В 14 лет меня потрясло сообщение о выдворении из страны Александра Солженицына, потоки обрушившейся на него лжи. Из передач зарубежных радиостанций я узнала  о правозащитном движении, об академике Сахарове, о политзаключенных. Конечно же, хотелось как можно скорее включиться в эту деятельность. Но именно диссиденты и правозащитники, с которыми стала сводить меня судьба, пытались отговорить меня от поспешных действий. Да и сама я понимала, что нужно сначала определить свои ориентиры в жизни, свою систему ценностей.  Важнейшей вехой стал для меня приход к вере, выбор христианства и крещение в православной церкви. Из истории общественного движения в России меня больше всего вдохновила линия некрасовского представления о гражданственности, о глубокой личной ответственности за происходящее в твоем отечестве. И, конечно же, народничество. Насколько ужасали меня образы агрессивных революционеров – Каховского, стреляющего в упор в переговорщика; народовольцев, убивших царя, – настолько мил и дорог мне был образ интеллигента, отказавшегося от интересной столичной жизни, идущего в глухой уезд сеять «разумное, доброе, вечное» вопреки всем препятствиям и безнадежности.  Может быть, именно в силу этих настроений я уехала из Москвы и поступила в Калининский университет (так тогда называлась Тверь), где учились выходцы из деревень и маленьких городков области – одним словом, из недр русской глубинки. Два года спустя меня выгнали из университета за то, что я организовала на факультете семинар по изучению истории религий. После этого я отправилась в глухую деревню Нелидовского района Калининской области – воспитателем в детский садик. Там я получила первое официальное предостережение от органов госбезопасности. Слишком много, понимаете ли, навезла я туда самиздата. Кое-что изъяли, но факта распространения не установили. Из садика меня попросили уволиться, я вернулась в Москву – и с тех пор уже активно включилась в правозащитную деятельность. Много помогала Инициативной группе защиты прав инвалидов, редактировала их бюллетени, собирала анкеты. Мне было близко все, что касалось милосердия, сострадания, заботы о человеке. По этой же причине я включилась в деятельность Фонда Солженицына. Много занималась сбором информации, помогала составлению списка политзаключенных, передавала информацию для «Хроники текущих событий», бюллетеней «В», отправляла письма поддержки многим политзаключенным. Участвовала в попытке воссоздать московскую группу «Amnesty International» вместе с Пинхосом Подрабинеком, у которого оба сына находились тогда в заключении. А когда возникла миротворческая группа «Доверие» - я помогала и ей.  3 февраля 1983 года у меня был первый обыск – мешками изъяли самиздат, правозащитные документы и мои личные записи, в том числе и откровенно антисоветские. 19 января 1984 года меня арестовали, предъявили обвинение в антисоветской агитации и пропаганде (ст.70) и отправили в Лефортовскую тюрьму. Осенью того же года меня приговорили к одному году заключения и четырем ссылки – сроку неожиданно мягкому по этой статье.

- Вы, наверное, участвовали в горбачевской и ельцинской «перестройке». Не могли бы Вы кратко охарактеризовать свое участие? Почему, на Ваш взгляд, тот порыв, который вознес многомиллионный советский народ против путча в 91-м, не перешел в прорыв, не имел продолжения, сменился почти полным молчаливым рабским согласием с нынешним режимом?   

- Когда началась перестройка, я находилась в ссылке в Томской области. Вести о потеплении общественного климата, о демократизации я воспринимала скептически. Я жила в далеком поселке на крутом берегу Оби. Вокруг меня была все та же угнетенная, забитая, бесперспективная советская жизнь – и никаких перемен я не видела. Правда, был внезапно смягчен режим моей ссылки. Мои настоятельные требования осуществления права на образование были вдруг удовлетворены –  мне разрешили поступить на заочное отделение Томского университета и выезжать на экзаменационные сессии. Это было осенью 1986 года. Вскоре до меня  дошли радостные вести об освобождении нескольких женщин из Мордовской политзоны, с которыми меня связало краткосрочное пребывание там зимой 1984-85 г.г. А спустя еще некоторое время радости моей не было конца – освобождались один за другим мои знакомые и друзья из лагерей и тюрем. В конце зимы мне предложили написать просьбу об освобождении, но я отказалась. И меня не освободили – наоборот, пригрозили новыми карами. В Москве уже вовсю шла перестройка, беспрепятственно выходили большими тиражами новые самиздатские журналы. А жизнь вокруг меня не только не менялась, но становилась все безнадежнее, все хуже. Как было мне питать иллюзии? Я видела, как лицемерно шло дальнейшее освобождение политзаключенных. Наши жизни и судьбы просто превращали в разменную монету в  политической игре. Что ни встреча на высшем уровне – у Горбачева готов указ: вот, только что мы выпустили еще столько-то человек. Указ об освобождении меня и Татьяны Великановой из ссылки тоже был подписан перед какой-то встречей на высшем уровне. И это было смешно: приказ уже подписали, о нашем освобождении объявили – а до места ссылки распоряжение еще не дошло. Мне звонят и спрашивают: тебя что – освободили? Я отвечаю: кто сказал, первый раз слышу!  16 декабря 1987 года меня вызвали, наконец, в милицию и дали прочесть указ о моем помиловании, датированный 1 декабря. Мой куратор от МВД почему-то весь сиял от радости и ждал радости от меня. А я смотрела на этот указ мрачно и говорила: почему помилование, разве я просила о помиловании? Справку о реабилитации я получила по почте только три года спустя. Так вот, вернувшись в Москву, я четко и ясно осознавала: вся эта перестройка – лишь рябь на поверхности. Никакой демократии у нас нет и быть не может, потому что нет у нас того самого демоса, который способен собой управлять. Страна разорена, разграблена, экономика рушится, народ нищает и спивается, население отравлено тотальной пропагандой советской идеологии, породившей неверие и безразличие. Люди утратили нравственные ориентиры, живут низменными интересами и не считают за грех ложь, воровство, приспособленчество. Гражданская и общественная апатия считаются нормой, даже мудростью житейской, а бескорыстно-деятельное отношение к жизни наталкивается на раздражение, агрессию. Какое в таких условиях может быть народовластие? Поэтому открывшиеся вдруг перспективы свободы слова мало что меняли на необъятных просторах нашей избыточно громоздкой страны. Вот если бы произошло глубинное прозрение, если бы прожгло души людей очистительное покаяние, если бы произошло возрождение человека в его человеческой сущности, с подлинной, живой совестью – тогда да, тогда можно было бы говорить о перестройке. А так – это была не перестройка, а всего лишь оттепель, которая неизбежно должна была смениться очередным похолоданием, возвратом страха, удушья, приспособленчества интеллигенции и разгула государственного террора. Конечно, значения этой оттепели нельзя умалять, как и значение первой оттепели, хрущевской. Непросто сегодняшней ФСБ снова загнать всех в стойло. Но когда видишь, как рьяно, например, прислуживают сегодняшние СМИ путинскому режиму – становится стыдно…