Льва Абрамовича Думера уже нет на этом свете. Успела только записать беседу с ним, а потом... полетели неделя за неделей, месяц за месяцем... не угнаться. Приходилось (и приходится) делать сложный выбор очередности приоритетов, и я отдавала и отдаю приоритет убиваемым сегодня (в том числе единичным индивидуумам - из миллионов, превращаемых в счетные палочки) - перед убиенными вчера; тем, кого еще можно спасти, перед теми, кого уже не спасли; сегодняшним, происходящим трагедиям - перед этой, впечатавшейся навсегда в сознание уже четвертого поколения, ХОЛОКОСТ, по-гречески – «Всесожжение», «выжженная земля». А что свидетель, собиратель, открыватель этой, произошедшей, трагедии уйдет так быстро, - не думала, он был весь в своем деле, он был в жизни, и даже две операции на сердце не просигналили, что он собирается так скоро уйти, бросив почти всё наполовину сделанным...
...Бросив Музей Холокоста, открытый его стараниями в Одессе, - куда отправил из Сан-Франциско созданные собственноручно 65 стендов: накоплен материал (вырезки из прессы, фотоснимки, карты, планы) еще на 100 стендов...
...Бросив благодарные розыски благородных людей, которые, не обладая титулами, не вылезая в первые ряды, но презрев риск собственной жизни, в безвестности приходили к расстрельным рвам, выхватывали одну еле тепляющуюся жизнь, прятали ее от смерти...  Лев Абрамович Думер разыскал пятерых спасителей. Троим присвоено звание Праведников Мира Остальные двое - евреи, а значит, звание Праведника на них не распространяется...
...И бросив дело обнародования удивительных историй выживания в смертельном аду, реальнее самой лучшей литературной фантастики... «Одесская Анна Франк», разысканная Львом Думером, - Люся Калика, и еще пять человек, провели 820 дней в сыром тёмном подвале...
...И бросив дело предания огласке преступлений сталинского режима, фактически способствовавшего гитлеровцам в создании условий для уничтожения евреев, по крайней мере, в отдельно взятой Одессе...
«Мне еще рано уходить из жизни, я не имею права», - говорил он...
Так и осталась я в долгу перед ним. И перед продолжающей дело - его половиной, спутницей, помощницей; тороплюсь выполнить... Восстанавливаю его образ – по моей записи беседы с ним, по беседе с Лидией Владимировной Думер, по записям, статьям...
А впрочем, разве Холокост – дело только свершённой истории?..

Дороги
«Я, Лев Думер, родился 29 мая 1919 года в городе Одессе, в очень тяжелых условиях. Мама должна была пройти четыре квартала до родильного отделения, а на улице Херсонской, у подъезда роддома, лежали убитые... В Одессе менялась власть – белые, красные, деникинцы, зеленые, - страшное, бурное время. Я никогда не видел родителей моей матери – они погибли во время еврейского погрома, по-видимому, от инсульта или от инфаркта. В этих погромах участвовали и Буденный, и Щорс, и кто угодно... Очень многие гибли во время погрома – от ужаса, даже те, кого непосредственно не убивали, не насиловали»...
Так в 1912-м в местечке Кривое Озеро, в 120 км от Одессы, остались 13-летняя будущая мама Льва Думера и два его будущих дяди, 20-летний Фима и 18-летний Абрам. Братья пешком ушли в Польшу, из Польши – в Гамбург, сели на пароход и приехали в Америку; один поселился в Нью-Йорке, второй уехал в Сиэттл. А сестру они оставили на воспитание своему дяде...
«В тяжелейшие голодные годы я как сейчас помню, как с мамой ходил в Торгсин – оба брата присылали каждый месяц по 10 дол. (это сегодня – 200 дол.), и мы покупали на них мешочки с мукой, сахар, масло». Сталинский режим прервал контакты...
«Мои родители эвакуировались из Одессы в Челябинскую обл. А после освобождения Украины Хрущев (секретарь ЦК КПУ) запретил эвакуированным евреям возвращаться туда, откуда они выехали». Будучи на военной службе, Лев с огромными усилиями вызвал родителей из эвакуации. Эти два брата на радостях Победы прислали маме 6 посылок одежды.
... В 1941-м Лев окончил Одесское училище связи. «1 мая 1941, почти за 2 месяца до начала войны, мне прислали повестку в военкомат – по моему адресу, где я был прописан, но я работал в Кировограде (Одесский военный округ). Войну я встретил в Одессе, а 6 июля я вынужден был ее покинуть – 400 инженеров связи и выпускники политехнического, целый эшелон одесситов, окончивших техвузы, были определены по военным академиям; я попал в Ленинградскую Академию связи.
8 сентября Ленинград оказался в блокаде. Мы разгружали эшелоны с ранеными, тушили Бадаевские склады – с момента пожара в Ленинграде начался голод. Сталин приказал всё склады сжечь. Пресса потом писала, что была бомбежка; сейчас трудно разобраться, бомбежка или приказ Главкома, - но склады горели во многих местах, остался только горелый сахар, и блокадники потом его вырубали. Даже в Академии был голод».
...Осенью 41-го Лев был направлен на фронт под Москвой.  
«Москва встретила нас замаскированной Красной площадью, задрапированными и погашенными кремлевскими звездами... Но всё работало, транспорт, учреждения... Позднее мы узнали: все четыре главных шоссе на Москву были абсолютно открыты, немцы могли въехать или свободно войти. Штаб Буденного пропал, Жуков не мог его найти... Развал всего Западного фронта после боев под Вязьмой.
Шло формирование 4 полков на базе 139-го запасного зенитного артполка Московского ПВО. Нам выдали орудия – 85-миллиметровые пушки, стационарные, труднопроходимые, в лесу, чтобы их перемещать, приходилось пилить березы и сооружать настил. Мы с ними мучились больше года, пока не был освоен выпуск 76-миллиметровых пушек и пока американцы не прислали нам студебеккеры, которыми заменили полуторки...
Оружия не хватало. Москву охраняли 500 истребителей и зенитная артиллерия; часть артиллерии перевели для формирования этих противотанковых полков. Часть зенитных батарей мы взяли с того места, где потом построили гостиницу «Москва» - прямо за Кремлем.
Фронта сплошного под Москвой не было; по крайней мере, на моем участке, в районе Серпухова. В полку было 800 бойцов, из них 500 – зеки из Бутырской тюрьмы, их надо было тут же, во фронтовых условиях, наскоро обучать владению оружием... Прибыли в Серпухов поздно вечером. Не успели прибыть – вызывают начальника связи и меня, помощника начальника связи 593-го истребительного противотанкового артполка. Таких полков сформировали 4 и отправили на эти 4 шоссе, ведущих к Москве. Вопрос решался у Сталина числа 2 – 3 октября, когда Шапошников доложил Сталину, что дороги на Москву абсолютно свободны – это была идея Шапошникова.
12  -13 октября мл. лейтенанта Думера во главе с группой зеков отправили с фронтовой полосы в Москву - в казармы за боеприпасами. В условиях развала фронта некоторые солдаты и зеки пробирались лесами в Москву, но на подступах их встречали заградотряды и расстреливали как дезертиров. «Я собрал у своей группы военные билеты, предъявил их на КПП, и ни один человек не пропал». Привезли к утру машины со снарядами. Если бы мы не доставили эти снаряды, судьба Серпухова была бы решена».
Фронтовые дороги связиста Думера завершились под Оршей. Был 44-й год, Армия освобождала город за городом, и потребовалась его основная профессия - радиоинженер. Его вызвали в Москву и предложили ехать на восстановление радиостанций в освобожденных районах. На предложение ехать в Кишинев – отказался.
- А в Одессу?
- В Одессу – поеду... Но... только вместе с женой.
- Ах, ты еще успел жениться?..
Ничего не оставалось – выписали молодоженам соответствующие документы.


Тётя Шура, хранитель страшной тайны
 Одесса встретила их изобилием продуктов – по крайней мере, по сравнению с голодной Москвой даже обычный советский ассортимент продовольствия и Привоза – это почти райское изобилие. Весь август-сентябрь 1940 я ходил на склады – здесь
Но с первых же дней – они приехали 1 мая - их ждали страшные открытия...
...Я пришел в мой дом, и мне соседка Нина Косенко рассказала, как соседка-полька выдала всех 40 евреев нашего дома.
Я пришел 2 мая 1944 г. на свое рабочее место, то самое, куда ходил весь август-сентябрь 1940 года, учась в училище связи. Здесь, у старых артиллерийских складов, стояло здание радиостанции, построенное, очевидно, после русско-японской войны.
Станция лежала в развалинах. Я по дорожке пошел на территорию артскладов... Но вдруг  мои ноги сами остановились, я остолбенел... Ни одного из девяти кирпичных корпусов, каждый длиной 50 м, шириной 12 м,  не было. Абсолютно ровное поле, заросшее бурьяном. Ведь я же их видел до войны!  
...Когда оцепенение прошло, я вернулся на радиостанцию. У бассейна, оставшегося от станции (для охлаждения ламп), стояла женщина лет 50, в платке, и страшно плакала. Я подошел, спросил по-украински, почему она плачет.
- Я все чула, я все бачила (по-укр.: я всё слышала и видела – Н.Б.). Я бачила, как вы пошли до них. Там тысячи тысяч евреев, вони спалили. Ви перший пошли до них.
Это была тётя Шура, мы ее взяли дояркой – работникам радиостанций полагалось молоко. Она приходила раньше всех – доить корову, в 4 утра. Мало-помалу она рассказала мне всё, хотя в то время вслух сказать что-то на эту тему – это криминал. (Потом, спустя годы, я узнал: уже в 1944 была негласная команда Берии: в «еврейских делах» особо не усердствовать).
...Я дежурил на радиостанции раз в трое суток. Моей обязанностью было без четверти шесть включить одесскую волну, а в 6 – Москву. Я включал радио на одну-две минуты раньше, чем начиналось вещание, включал и оставлял эфир безмолвным  – это была моя минута молчания по убиенным одесским евреям. Тогда я знал, что их было 20.000. (Сейчас, спустя годы, я узнал: более 50.000)...
Начали возвращаться уцелевшие евреи – по одним даннным, 600 человек, по другим, - 2000, - из 240-тысячного еврейского населения. Я стал встречаться с этими людьми, стараясь узнать, что происходило здесь, пока я воевал.
В те дни по городу ходили слухи, что немцы с румынами еще вернутся, снова возьмут город.
Соседи – русские, украинцы – говорили, что евреев увели в тюрьму, а больше они ничего не знают. Были и антисемиты. Наша соседка, Крамаренко, полька, выдала всех 40 евреев, живших в нашем доме...
Как-то в моем дворе мне сказали, если я еще буду чирикать, то моей Лиде на голову упадет кирпич. Я обратился в милицию за помощью... Заявил замначальника милиции, что мне угрожают убийством моей жены, если я буду продолжать выявлять антисемитов, выдававших румынам евреев. Меня уважительно выслушали, успокоили... А вот в НКВД не принимали против антисемитов никаких мер. За сожительство с румынами больше наказывали; так, Кайданову, балерину оперного театра, обвинили в этом, и она провела 10 лет в лагере в Норильске – мы с ней встретились в Норильске».
Даже официально созданная по горячим следам «Комиссия по установлению нацистских преступлений» под руководством Ильи Эренбурга и Василия Гроссмана не акцентировала на уничтожении евреев.
«В Одессе эта комиссия была под эгидой обкома, у меня есть акт этой комиссии, с фамилиями членов комиссии, с подписями! Там слово «еврей» не существует, и об уничтожении более 30 тыс. евреев сказано 20 строчек. Зато какая-то Марья Ивановна спрятала еврея, ее судили, дали 5 лет – и целый лист ей посвящен». Но и собранные комиссией Эренбурга-Гроссмана преступления против евреев не стали достоянием гласности: как известно, подготовленная уже к печати «Черная книга» была запрещена к печати и увидела свет лишь в 1991.
...Итак, пытаться проникнуть в страшную тайну уничтожения одесских евреев в те годы было очень опасно. Кроме того, те из евреев, кому каким-то образом, чаще всего – благодаря благородным неевреям – удалось выйти из ада живыми, в те годы просто были не в силах рассказывать о пережитом. «У меня слова застревали в горле, едва лишь кто-то спрашивал о том, как я спаслась», - напишет много позже одна из таких «счастливиц», Люся Калика.  
В довершение всех «бед», заокеанские родственники прислали Льву несколько посылок с американским барахлом.
Это в конце 40-х уже было «слишком». Уже вовсю шла кампания против «безродных космополитов».
В 1949 у него забрали допуск, предварительно подстроили провокацию – «якобы был сбой во время передачи, сгорела лампочка, - хотя это случилось не в мою смену; более того, за сбой, как правило, не увольняют»...
Добавляет Лидия Думер, к тому времени уже законная супруга; бросив учебу в Московском мединституте, она приехала со Львом в Одессу и завершила образование уже в Одессе: «На меня донесли, мол, я – румынская проститутка, путаюсь с капитаном Советской Армии Львом Думером... Лев заступился за меня, предъявил все соответствующие документы, регистрацию брака... Всё было напрасно. Ему устроили такие условия, при которых он больше не мог работать на радиостанции». И не только на ней. Он нигде в Одессе не мог устроиться на работу.
Им пришлось уехать с маленькой дочкой в Норильск. Лев был там радиоинженером, затем – директором телефонной станции; Лидия – врачом в больнице ГУЛАГа. От всего пережитого, от воздействия полярной ночи и холодного климата у Лидии началась тяжелая депрессия. А у Льва – признаки радиоактивного облучения (неподалеку были испытания атомного оружия). В 1962 они вернулись в Одессу. Лев работал на Автогенмаш, Лидия – в гастроэнтерологическом отделении больницы моряков; впоследствии стала зав. отделением.
В 1989 семья эмигрировала в США и поселилась в Сан-Франциско.

Спутница
Лидия: «Последние мирные дни 41-го... Я заканчивала 10-й, он – Институт связи. Я выходила из моря, он – навстречу: «Как вода?» - «Тёплая!»... Мы не успели пожениться»...
...Лидии Брусиловской с родителями посчастливилось достать билеты на один из последних пароходов: число жаждущих уехать намного превышало возможности транспорта. Пароход наскочил на мину, успели в шлюпку далеко не все, но Судьба хранила и Лиду, и нить ее столь недавно и внезапно возникшей связи с молодым связистом... «Он не только регулярно писал, но и регулярно присылал нам «аттестат» (деньги, получаемые военными, - 900 руб.в месяц).
В Фергане, куда забросили ее неисповедимые пути эвакуации, Лида поступила в эвакуированный туда же Московский мединститут – и вместе с институтом поехала в Москву. Попутчица избавила ее от хлопот по поиску жилья в незнакомом огромном городе: поселила у своих тёти и дяди, Хели и Бориса. Они работали в еврейской газете «Дер Эмес», но в условиях всеобщего дефицита опухали от дистрофии. Настолько, что не могли выходить на улицу, и Лида стала им помогать по дому, а они ее приютили.
Когда Лев был в Москве в те дни по заданию своей части, он уже знал, что наконец-то, через три военных года, судьба вознаградит его за верность своей Афродите, из тёплого Черного моря явившейся, - ведь она в этом же огромном, как мир, городе... Январь 44-го. У Лиды и Льва – 4 дня его командировки... Молодой связист пришел к тёте Хеле и дяде Борису, выложив на стол бесценные подарки: банки тушенки, пайковый хлеб... За стол пригласили еще двух соседей...
Лев: Сосед, по фамилии Альберт, также работник редакции, в знак благодарности за угощение сделал нам предсвадебный подарок: два билета в Государственный Еврейский театр... Когда мы пришли, мы увидели эту обстановку, это свободомыслие - в сталинской Москве... Как они приветствовали друг друга, как они были рады фронтовикам! Фронтовиков усадили в первых рядах. Меня с ней усадили в 5-м ряду, хотя билеты были где-то на галерке... Немного нас, фронтовиков, там было... На сцене – Михоэлс, слева от него – Эренбург, справа - Зускин, члены Еврейского Антифашистского комитета слева и справа. Генерал Крейзер, Герой Советского Союза, командир Пролетарской дивизии, который принял бой в Белоруссии со много превосходящими силами... Это было заседание, на котором Михоэлс отчитывался о своей поездке в Нью-Йорк, Вашингтон, Лондон, Мексику и т.д. (за пожертвованиями американских евреев на разгром Гитлера – Н.Б.). Столько было людей, все собрались на подмостках так, что, провалились подмостки, и он ногу сломал... Во втором отделении - фрагменты «Короля Лира» - Михоэлс и Зускин... Но, как Вы думаете, о чем я думал больше всего, имея всего 4 дня и любимую девушку? Мы себя считаем счастливыми людьми, потому что на нашей свадьбе присутствовал весь Еврейский Антифашистский комитет. Мы считали это заседание своей хупой (свадебный балдахин у иудеев – Н.Б.), под этой хупой мы были 64 года...
4 марта, во время второго приезда Льва, они расписались в сельсовете под Москвой, где была зарегистрирована ее хлебная карточка.
Лидия: «Я бросила учебу, поехала с ним. Мединститут есть и в Одессе – продолжала учебу там»...  
 
 «Не дать свидетельствам исчезнуть»
В Америке Лев Думер посвятил всего себя выявлению страшных тайн, сокрытых годами молчания. Постепенно вырисовывалась картина.
21 – 22 октября 1941 г., во время торжественного заседания немецкого и румынского командования по передаче Транснистрии Румынии, одесские НКВДисты взорвали здание НКВД,; погибло 66 человек.
«Они устроили взрыв, не думая о последствиях, забыв, что половина населения Одессы – евреи; причем, кроме 120.000 коренных одесситов-евреев, были беженцы из Львова, Черновцов, Бендер, Кишинева... Беженцы надеялись, что Одессу не сдадут, что их вывезут; они участвовали в обороне города, работали на заводах, изготовляли  снаряды. Их не вывезли».
И тут Лев мне рассказал такое, что впору задуматься лишний раз над гипотезой Виктора Суворова насчет истинных причин и обстоятельств развязывания Второй мировой войны:
«Я сейчас готовлю статью 'Взрыв'. За месяц до ухода советских войск из Одессы саперы заготовили 2 тонны аммония, уголь. А когда я заканчивал институт связи (в июне 41-го, но еще до войны! – Н.Б.), 2 или 3 моих соученика писали диплом по закрытой теме, мы ничего не могли узнать об их темах, и защита была закрытой, и темы. Потом оказалось: темой были радиоуправляемые взрыватели. Крещатик, собор Киево-Печерской Лавры тоже взорвали НКВД. А гитлеровцы обвинили евреев... А Москва до сих пор заминирована –весь центр до Белорусского вокзала!
Лев Думер считает, что у советских войск были возможности удержать Одессу. «Я сейчас работаю над будущей статьей – «Одесса. 41-й. Роковая ошибка Сталина». Это по команде Сталина Одессу оставили войска. Оборона Одессы была героической. 55 тыс. из 240 тыс. населения ушли в гражданское ополчение. После обороны Одессы румыны остались в поле, их можно было взять войсками, надо было только усилить Одесский плацдарм. Советские войска перешли в наступление, им оставалось не так далеко до Бухареста. Но Сталин распорядился оставить Одессу. Командующий частями на этом направлении, генерал Октябрьский, имея 170 судов и 700 самолетов, заявил, что у него нет сил обеспечить оборону двух баз: Одессы и Севастополя, и просил разрешения Сталина закрыть оборону Одессы, хотя мог ударить в тыл наступающим на Крым немцам; война бы закончилась на 1 год раньше. Вместо этого - десант в Керчь, совершенно не нужный с военной точки зрения.
Октябрьский сдал Одессу и Севастополь, бежал из Севастополя в гражданском платье на подводной лодке».
Сталинское руководство и, шире, сталинский режим, несут свою долю вины в сознательном создании условий гитлеровцам для уничтожения евреев на оккупированной территории СССР в целом и в Одессе в частности, - уверен Думер. Во-первых, не было никаких оповещений о том, что нацисты целенаправленно уничтожают евреев, поэтому огромное число евреев не эвакуировались. Во-вторых, оставив Одессу оккупантам и организовав взрыв, НКВДисты не могли не знать, что гитлеровцы ответят террором, а кого они обвиняют в таких действиях, тайной не было. В-третьих, после войны истребление евреев оккупантами целенаправленно замалчивали, а в конце 40-х – начале 50-х Сталин, как известно, развязал кампании по огульному обвинению и шельмованию советских евреев.  
...После взрыва НКВД, на рассвете 23 октября 1941 года оккупанты начали расправу с одесскими евреями.
«Первыми были повешены в Александровском саду около ста евреев. Остальных – увели в городскую тюрьму. Тюрьма была накопителем, вмещая в себя 75.000, а в городе было 220 – 240 тысяч евреев (считая с беженцами).
Из тюрьмы их партиями отправляли на артиллерийские склады, набивая в каждое здание по 2, 5 - 3 тысячи, так, что ни сесть, ни лечь. Облив плотно стоящих людей бензином, поджигали здание одновременно со всех сторон... Возможно, там, было сопротивление. Несчастные пытались вырваться, выбирались на крышу... но их подстерегали румынские снайперы. Так в течение 3 дней, с 23 до 25 октября, горели 9 артиллерийских складов... Эту систему массового сожжения «изобрели» румыны: не по одному трупу, а сразу – 2, 5 тыс. Происходящее в Одессе дошло до Эйхмана, приехало начальство эйнзац-команд на изучение этого румынского опыта. Но, опасаясь возможных разоблачений, немецкое руководство  приняло решение: уничтожить все следы.
27 октября 120 работоспособных мужчин были выведены из тюрьмы и собраны под охраной гестапо. Им дали лопаты и повели в сторону артскладов. Завели их в артсклады и приказали кидать обгорелые трупы в ямы, наполненные водой, а потом – разобрать до бревнышка все 9 складов. Нигде нет фотоснимков вида складов - ни до сожжения, ни во время сожжения... Ни немцы, ни румыны не фотографировали этих адских картин. Я по памяти восстановил план расположения складов.  
Так было заживо сожжено более 30 тыс. одесских евреев. Кроме того, на полигоне в то же время проводились массовые расстрелы».
Лев Абрамович опровергает весьма распространенное мнение, будто румынские оккупанты были чуть милосерднее к евреям, чем немцы.
«Румыны переплюнули немцев по жестокости. Немцы построили 20 крематориев, в которых было 200 печей; из 6 млн. 3 млн. были пропущены через крематории, в 20 местах, не только в Освенциме. Румыны изобрели другой способ – массовое сожжение.
3 ноября 1941 объявили, что вроде бы румынская королева издала приказ: всех отпустить. И узников выпустили –но лишь потому, что оккупанты больше не могли переработать. Потом, 10 января, собрали оставшихся одесских евреев и увезли на ст. Сортировочная, там оставили на 2 – 3 суток. Тех, кто не замерз, увезли в Березовку, там открыли вагоны, но когда изможденные люди соскакивали с поезда, а их встречали пулеметами полицаи...
Вот так шла эта мельница. В результате из 240 тыс. одесских евреев остались 600... Перестала существовать большая еврейская община... Моя задача – не дать этим свидетельствам пропасть. Я не имею права остановить мое музейное дело – кто, если не я?»  

Свидетели
Ему удалось найти четырех человек, которые выбрались живыми из этих складов.
«В 1991 я нашел в НРС статью Саши Сапинов – он был в артскладах, но ему удалось оттуда выбраться. Я немедленно связался с Сашей, и связь длится по сей день. Он выдал себя за итальянца; умел говорить по-румынски, но не сумел станцевать жок.  
Жив и Александр Бурштейн, - он описал эту трагедию в 1991 в одесской газете. При советской власти он скрывал, что побывал в огненном аду; но даже после падения Советского Союза долго не хотел мне прислать свою фотографию фронтовых лет.
И третий – Заславский. Двое уцелевших - в Нью-Йорке и один в Одессе.
Когда сделанные мной для Одесского музея Холокоста стенды уже были в Одессе, директор музея Михаил Рашковецкий мне прислал кассету с книгой Иосифа Каплера, дяди известного кинорежиссера Алексея Каплера. Он был журналистом, до революции издавал «Одесский листок», был бундовцем. Затем стал комиссаром у Котовского, а в Одессе его дочь вышла за русского и получила русский паспорт.
Иосиф остался в оккупированной Одессе. Его, как и всех, загнали в тюрьму. 27 октября в составе той, последней, колонны, кому выпало заметать страшные следы, его привели на артсклады, а вечером всю колонну вернули в тюрьму. Когда гестаповцы увидели вернувшихся, они спохватились: их же надо всех расстрелять, ведь они же всё видели! Пришли снова, собрали более 100 человек... Но Каплер как-то спрятался... Ему посчастливилось уцелеть. Впоследствии он описал весь ужас, упомянув о вероятном сопротивлении загнанных на всесожжение... ».
Вот так, по крупицам, Лев Абрамович восстанавливал адскую правду уничтожения людьми людей. Правду, которую пытались похоронить вместе с ними, развеять пеплом.
Правду, которую недопустимо забыть.
Но – не только эту правду.

Пять праведников
10-летняя Лиза Аврутина вместе с родителями, братьями и сестрами дожила до последней акции – 12 января 1942, в составе 120-тысячной колонны, отправленной на Слободку, а оттуда – на расстрел.
Ночью на место расстрела пришла жившая неподалеку Надежда Жигалова и выхватила из рва уцелевшую каким-то чудом девочку. Это была Лиза. Она стала Надежде еще одной дочкой.
К сожалению, до присвоения звания Праведницы Надежда не дожила – умерла в 1954. Лев Думер разыскал Лизу Аврутину – оказалось, что она живет в Сан-Франциско! Он собрал вместе с ней необходимые документы, отправил в Яд-Вашем... Звание было присвоено посмертно.    
О Евгении Шевалёве, заведующем Одесской психбольницей, и его сыновьях Владимире и Андрее Лев узнал случайно, а узнав, стал по крупицам собирать сведения об этой благороднейшей семье русских интеллигентов. Евгений Шевалёв, блестяще владея европейскими языками, в том числе немецким, уберег не только всех евреев - сотрудников и пациентов больницы, но и всех пациентов больницы вообще (нацисты ведь уничтожали «умалишенных» с не меньшей методичностью, чем евреев!). Более того, принял «на лечение» столько евреев города, сколько смог. В общей сложности, Шевалёв спас 120 евреев. Ни он, ни его сыновья Владимир не дожили до присвоения звания Праведника Мира.     
И наконец, благодаря Льву Абрамовичу мир узнал невероятную историю взаимопомощи двух семей, занимавших общую квартиру, и украинки-крестьянки Сони.
Елене и Ольге Канторович было около 30, их маме Марьям - 70. Будучи еврейками, они сделали себе документы на «караимов» (караимы не подлежали уничтожению). Но они 820 дней помогали скрываться в подвале, проходившем под квартирой, своим тётям – 85-летней Мене, 56-летней Циле – и своим соседям по квартире, Каликам: сёстрам 18-летней Люсе, 20-летней Риве и их маме Жене...
Подвал был сырой, без малейшего оконца, метров 7 длиной и 2, 5 м шириной. Ольга и Елена делились с «пленниками» скудной едой, выносили за ними ведро... «Наши спасители Ольга и Елена Канторович ежедневно, ежеминутно рисковали своей жизнью. По доносам их арестовывали – пытали, и они, избитые, через некоторое время с помощью Всевышнего возвращались домой, продолжая заботиться о нас, и тогда и мы возвращались к жизни».
 А Соня приехала из села в Одессу и встретилась с Ольгой и Еленой. «Соня 8 месяцев была нашим ангелом-спасителем. Она продавала вещи на рынке, закупала продукты, варила». Кроме того, она добыла «арийские» документы для родственницы семьи Калики с двумя детьми. (Цитаты из рукописи воспоминаний Люси Калики, переданной в Яд-Вашем; один экземпляр – в домашнем архиве семьи Думеров).

Так прожил жизнь Лев Абрамович Думер. Лидия Владимировна продолжает его дело. Все мы благодарны также друзьям семьи, оказывающим всемерную помощь их благородному делу.
Владимир Хаит, художник, оформляет стенды.
За день до своей смерти Лев Думер клеил очередной стенд, - рассказала Лидия Владимировна.