Я слушаю рокоты сечи
И трубные крики татар.
Я вижу над Русью далече
Широкий и тихий пожар.
А. Блок

ПРОЛОГ
Вечернюю тишину, царившую на глухой лесной поляне, затерянной среди приграничной лесостепи, нарушили необычные звуки. Заворчав, попятился в кусты малинника лакомившийся сладкой ягодой небольшой бурый медведь. Рысь, дремавшая в развилке старого дуба, встрепенулась и настороженно уставилась в глубину леса. Оттуда доносился пугающий шум: людской говор, собачий лай, скрип колес, мычание коров и ржание лошадей…
А вскоре на лесную поляну в сопровождении полдюжины мужиков выехали несколько телег; одни с перевязанным веревками скарбом, другие с бабами и детишками. Потом появилось небольшое стадо под присмотром могучих псов - шести южнорусских белых овчарок.
Шедший впереди рослый, худощавый старик в долгополом зипуне велел всем остановиться, спросил:
- Кажись, тут, Фролко?
- Место то самое, тятя, - ответил молодой мужик. – Тут в прошлом годе мы с тобой были.
- Верно, Фролко, оно и есть ! – согласно кивнул старый крестьянин. И, обращаясь к остальным, добавил приказным голосом:
- Располагайся! Тут заночуем!
Люди принялись за дело. Распрягли лошадей, сняли с телег нехитрый крестьянский скарб, потом развели костры. По команде Фрола собаки быстро согнали вместе, разбредшееся было стадо. Бабы приготовили поесть и, покормив, уложили спать ребятишек. Перекусив, мужики и бабы, постелив кто что горазд, улеглись и себе. И вскоре поляна огласилась храпом усталых людей.
Только старому Ивану Гону - главе большого семейства не спалось. Он долго ходил вокруг стана, присматривался и прислушивался, словно опасаясь чего-то, таившегося в этих чужих местах. Но всё было тихо и спокойно…
Наконец он тоже, сморенный дальней дорогой, хлопотами и волнением, улегся и заснул.
Ему пригрезился странный и страшный сон… Будто идет он проезжей дорогой, а вокруг поля да поля. Только подумал: «Чьи же они, поля эти? Почему людей на них не видать?..», - как перед ним вдруг оказались трое. Один в черное одет, другой в тканях заморских, серебром блестит, третий - золотыми украшениями сверкает.
Обступили Ивана, кричат:
- Наша это земля, поля наши! Иди к нам, сирота! - Царствие небесное, сладкую жизнь обещают.
- Не надо мне вашего, - говорит Гон. - Я туда пойду! - И на лес показывает.
- Да куда ж ты пойдешь? Куда?! - кричат те, за зипун его хватают, уговаривают:
- У тебя опричь топора ничего нет. А там земля вековым древом поросла, ты её под пашню не поднимешь!
Но не слушает их старый крестьянин, отстранил с дороги, идет к лесу.
- Не пущать его! - вопит тот, что в черном.
- Воротить! - кричит в заморское одетый. А третий подбоченился, хохочет:
- Ха-ха! Пущай идет. Всё одно от меня не уйдет. Моя земля всюду!
«Ба! Да сие ж знакомцы все! - мелькнуло вдруг в голове старика. - В злате - князь Тарусский Константин Иваныч. В сребре - Курной, боярин. В черном - игумен Алексинской обители Никон». Старик оглянулся – получше присмотреться хотел... Но что это?! Исчезли знакомцы, а по дороге, размахивая саблями, трое татар за ним гонятся...
И тут Иван проснулся. Светало. Кряхтя, поднялся с земли, потер затекшую руку. Потом истово перекрестился… «К чему сон такой злой причудился? Тьфу, тьфу, тьфу!»
В стане переселенцев все еще спали, коровы и козы полулежали на траве, кони дремали стоя. Только овчарки, завидев хозяина, подбежали к нему, виляя хвостами.
«Господи! Милости твоей прошу, дабы высказал ты её нам в новом месте!», – подумал старик, направляясь к журчащему неподалеку ручью, чтобы напиться…
Раньше Гоны жили неподалеку от Тарусы, в деревне о три двора. С каждым годом становилась беднее удельная Тарусская земля. Платить надо было всем: Орде - дань, князю, боярам, монастырям - оброк. Свободные крестья¬не нищали и разорялись, теряли имущество и землю, пре¬вращались в холопов. С южных рубежей набегали степня¬ки, кочевавшие в Крыму и Диком поле. Пограбят, сожгут всё, полонят тех, кто не успел укрыться в лесных дебрях и болотных топях, и тогда прощай, родная сторона. С соседних Верхне-Окских княжеств, захваченных литовцами Ольгерда, приходили одетые в звериные шкуры воины, бесчинствова¬ли своим чередом...
До Гоновой деревни, правда, враги пока не добирались. Стояла она в лесу среди болот, попасть туда можно бы¬ло лишь по тропкам. Зато тиуны хорошо знали дорогу. Князь требовал своего и, если нечего было взять у соседей Гонов, не смотрели урожайный год или нет, часто от¬бирали последнее. Невмоготу становилось от поборов. Скудная земля родила плохо. Жили впроголодь, но терпе¬ли. Старый Гон не хотел уходить с насиженного места, где были похоронены деды и прадеды, где прожито много лет с женой, родившей ему четырех парней и трех девок. Старший сын, бобыль, погиб с Тарусским князем Иваном Константиновичем на поле Куликовом, остальные были женаты, а дочери, кроме меньшей, Любаши, замужем. Так уж сложилось, что все остались жить с отцом.
Постро¬или избы и завели свое хозяйство. Не довелось подруге Ивана Гона, Марфе, увидеть внуков - умерла за месяц до рождения первого. Овдовев, Гон, и так не больно разговорчивый, замолчал вовсе. Редко появлялась на его морщини¬стом лице улыбка - только когда брал на руки малыша.
Однажды сын Гона Вавила принес из Тарусы недоб¬рые вести. Встретил он на торжище знакомого княжьего человека, который поведал ему, что слышал-де ненароком, будто их деревню новый князь Константин пожаловал бо¬ярину Курному. Опечалила эта новость Гонов. Боярская вотчина примыкала к княжеским землям. Гоны знали, как тяжело живется крестьянам Курного. Боярин был жаден, со стариной не считался, заставлял отдавать половину уро¬жая. На беду Гонов слух подтвердился и они оказались под Курным. Волость-община, в которую входило еще несколь¬ко соседних деревень, распалась. Теперь за крестьян стало некому заступиться. Когда боярские сборщики в третий раз за год пришли брать оброк, старый Гон не выдержал - решил искать счастья на новом месте. Взял с собой млад¬шего сына Фролку и направился на полдень разведать,
ку¬да бы перебраться. Они дошли до рубежей Тарусского княжества, где им приглянулась большая лесная поляна неподалеку от ручья. Место было глухое, со всех сторон его окружали леса и болота. Дальше начинались зем¬ли Тульского, Рязанского и Елецкого княжеств. Они исподволь разорялись мелкими кочевыми ордами степняков, но до тарусскнх пределов татары в последнее время обычно не добирались.
Старый Гон рассказал родне об этом месте. После долгих раздумий, колебаний и споров Гоны решили переселяться.
Тяжелая работа предстояла крестьянам. Надо было по¬строить новую деревню, расчистить поляну от густых за¬рослей кустарника, расширить её под пашню и огороды, выжечь и выкорчевать десятки вековых дубов и елей. Но мысль о том, что они избавились от лихих боярских поборов и как новоселы могут шесть лет не платить оброк тарусским князьям, поднимала их дух и силы. Только вот рабочих рук не хва¬тало. Мужиков, вместе с Сенькой, семеро да баб шестеро. Сыновья Гона - тощий, долговязый, весь в отца, Вавила и такой же рослый, но поплотнее, с широким добродушным лицом Любим - принялись за постройку амбара. Срубили два десятка елей, вырыли неглубокие канавы и стали класть сруб, соединяя бревна в замок. Осталь¬ные Гоны, наметив рубежи поля, вырубили вдоль них деревья, чтобы ненароком не случился пожар, когда жечь лес начнут. Надрываясь вместе со своими низкорослыми лошаденками, стали оттаскивать дубовые и еловые колоды в лес. Бабы расчищали от кустарника поляну, засыпали ямы, ровняли бугры. Ребятишкам постарше доверено было присматривать за малышами и пасти скот.
Прошли недели. Ночи становились длиннее, по утрам мерцал под лучами осеннего солнца иней. В опустевшем лесу не стало слышно птиц...
«Уже до осеннего Юрия недолго, а не срубили ни одной избы», - беспокоились люди. Особенно тревожились ба¬бы - как жить с детишками в шалашах, когда настанут морозы?! Они наседали на мужиков, а те отмалчивались - не хотели идти наперекор старому Гону да и сами понимали: пока сухо и не приморозило землю, за день можно сделать больше, чем потом за три. Так изо дня на день и отклады¬вали…
Холода наступили внезапно. Утро выдалось тихое, сол¬нечное, но к полудню небо затянуло тяжелыми тучами. Задул резкий, порывистый ветер. Раскачивал деревья, срывал с дубов и лип последние листья. А ночью случилась беда - на деревню напали волки...
Сто¬рожить с вечера довелось Антипке - мужу старшей дочери Гона Степаниды, угрюмому, желчному мужику. Его заросшее черной бородой скуластое лицо, хмурый взгляд исподлобья вызывали у Гонов отчуждение. Антипка не любил тестя и не скрывал этого. Переселился на новое место против своей воли по настоянию Степаниды. До женитьбы Антипка со старшим братом Егоркой жили во дворцовом селе тарусских князей. Но, когда брат, спасаясь от лютой казни, бежал невесть куда, не уберегся oт княжьей мести и Антипка - потерял хозяйство, едва не попал в холопы. Пришлось ему идти к Гонам примаком. И, хоть прошло уже много лет, его гордая на¬тура не могла смириться с тем, что он должен во всем повиноваться тестю...
Закутавшись в овчину, Антипка смотрел на огонь в костре, который под порывами ветра мечется из стороны в сторону, рас¬сыпая вокруг искры. От усталости глаза у него слипались. Чтобы не заснуть, он тер их кулаками, заставлял себя вставать и обходить лагерь. Но стоило мужику присесть, как его опять начинало клонить ко сну...
Его разбудил яростный лай собак и тревожный рев скотины. Схватив рогатину, мужик бросился на шум. По земле катились двухцветные клубки: светлые собаки, темные волки. Хищников было больше, и они одолевали. Антипка не стал звать Гонов.
«Попрекать станут, заснул, мол, cам управлюсь!..» Ему удалось прибить рогатиной несколько хищников. Увлеченный схваткой, он не чувствовал опасности. А тем временем матерый вожак, задушив собаку, прижался к земле и не спускал горящих желтых глаз с метавшегося по поляне человека. Когда тот оказался рядом, прыгнул на него, навалился со спины всем своим немалым весом, сбил мужика с ног...
Разбуженные шумом Гоны отбили Антипку. Он был без сознания...
Волчье нашествие дорого обошлось Гонам. Антипку спасли, но он надолго выбыл из строя. Из пятерых собак осталась в живых одна, остальных загрызли хищни¬ки. Сорвавшись с привязи, убежали и сгинули в лесу ло¬шадь Вавилы, несколько коров и коз. Это еще больше усугубило тяжелую жизнь переселенцев.
Но всё же, спустя несколько дней Гоны наконец заложили первый сруб под жилье. На месте порога будущей избы старый Гон зарыл кусок железа от сломанной сохи. Утоптав над ним землю, прошептал: «Дай, Господи, нам здоровья на многие годы, чтобы ничто нам не вредило, как не вредит сему железу, чтобы крепки были, как сие железо, люди, кои через него переступать будут!»
К зиме несколько изб были построены. По обычаю, на веревке подвесили мертвую сороку, чтобы нечистая сила уцепилась за нее, а не навредила животным. Кое-как разместили скотинку по избам. Топилось по-черному, и дым стелился низко, ел глаза, но это для крестьян было делом привычным: «любишь тепло - терпи дым». Стали выздоравливать простуженные ребятишки. Двух, правда, не уберегли. И вырыли в дальнем конце поляны первые могилки с белыми струганными крестами. Погоревали родители и старый Гон, прослезились тетки, заугрюмились дядья, да что делать: дай волю боли - сам помрешь раньше смерти... И снова рубили, жгли деревья, корчевали пни. Торопились,пока не ударили морозы, когда и прутика не вырвешь из скованной холодом земли.
Короткие зимние дни быстро сменяли друг друга. Вставали задолго до рассвета. Над спящим лесом не успевал еще заняться день, а на поляне уже стучали топоры, стлался дым, ржали лошади, раздавались громкие голоса людей. Кончали работу при свете костров, разгонявших темень, когда от усталости деревянели ноги, а топоры начинали дрожать в руках. Но лес отступал всё дальше и дальше.
За трудами и заботами незаметно пришла весна. Отжурчала ручьями от талого снега, отшумела буйными грозами, осыпалась белыми лепестками диких яблонь и груш, одела в темно-зеленый убор дубы и липы. А когда возвратились в родные края птицы и, отстроив гнезда, вывели птенцов, на месте тихой, затерянной среди глухих лесов и непроходимых болот поляны, раскинулась новая деревня с огородами и пашней.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАБЕГ

ГЛАВА 1

Bечерело, когда в хоромы сына боярского Сидора Валуева, воровато оглянувшись перед дверью, торопливо вошел худющий, сутулый человек в темном, видавшем виды кафтане и колпаке, надвинутом на самые глаза; его сопровождал дворовой хо¬лоп.
Сидор Валуев, крупный, большеголовый, с широченными, квадратными плечами, плотно обтянутыми розовой ру¬бахой китайского шелка, сидел в полутемной горнице один. Беспрестанно зевая, он дремал над наполовину опустошенной серебряной братиной с белым медом, рядом стояли деревянные, с позолоченными ободками тарелки с квашеной капустой с клюквой, с крупно нарезанными лом¬тями окорока, солеными грибами.
Холоп, которому передалось нетерпеливое волнение не¬знакомца, спрашивать дозволения у сына боярского не стал, сразу завел его в горницу. Валуев, открыв глаза, удивленно уставился на обоих,
- Епишка!? – узнав незванного гостя, он даже привстал невольно; едва кивнул в ответ на низ¬кий поклон пришельца.
- Он самый, господине, - твердым голосом ответил тот; волнение его, казалось, куда и делось.
- Да как же ты, беглый холоп, тать, душегубец, насмелился?! - выскочив из-за стола, рыкнул Валуев. - Бориско, зови дворню, хватай его!.. - И угрожающе выста¬вив руки с огромными кулаками, он стал надвигаться на при¬шельца.
Но тот даже не пошевелился; кривая ухмылка перекоси¬ла его рябое лицо с чахоточными пятнами на впалых щеках.
- Не торопись хватать меня, Сидор Тимофеевич, выслушай понача¬лу! - насмешливо произнес Епишка. - Нет у меня часу тары-бары с тобой разводить...
От такой дерзости сын боярский побагровел, с миг не мог произнести и слова. Тяжело дыша, лишь таращил глаза на своего бывшего холопа, сбежавшего не¬сколько лет назад.
Бориско, который уже готов был исполнить наказ хозяина, истуканом застыл в углу горницы, потрясенный происходящим.
С повинной пришел, что ль? - наконец выдавил из себя сын боярский.
- Еще чего не хватало! - едко бросил Епишка, с нагловатой усмешкой поигры¬вая рукояткой ножа, который висел у него за поясом. - Так бы уж и явился я к тебе с повинной... Ин ладно, не о том речь, слушай, Сидор Тимофеевич, пока еще час есть...
Только поперво дай глоток меду испить, в горле пе¬ресохло. - И, не ожидая разрешения, потянулся к братине.
Тут уж Валуев не выдержал, бросился на него, но рябой оказался проворнее, отскочил в сторону, выхватил нож, замахнулся...
- Не торопись, коза, в лес, все волки твои будут! - зло выкрикнул незваный гость. - Аль и вовсе ополоумел? Тут, может, жизни твоей всего ничего осталось, а ты дурью маешься, - продолжал он уже потише. - Как хошь, я и уйти могу! - Рябой направился к двери.
- Чего уж там, говори.., - нехотя протянул сын бо¬ярский.
- Накажи выйти Бориске, тогда скажу. Да побыст¬рее! - чуть не приказным голосом бросил тот.
Хозяин, оторопело мигая, весь настороженно напрягся, но ве¬лел холопу выйти – понял, наконец, что беглый тать не¬спроста явился. Самолично наполнил чару медом, терпеливо ждал, пока рябой осушит её.
- Только не задаром, Сидор Тимофеевич, скажу, за мзду добрую, - вытирая тыльной стороной ладони жидень¬кую бородку и усы, сказал гость.
- Сколько? — прохрипел Валуев, и, услышав ответ, ахнул.
- Не скупись, Сидор Тимофеич. А то не только добро, а и жизнь свою потерять недолго... Аль не веришь? Истомку Брысина и Гридю Шляева, холопов твоих, небось, знаешь. Тех самых, что прошлый год ты охолопил, когда деревеньки их к митрополичьим землям прибрал.
- Сие ж владыке Киприану от князя великого Дмитрия Ивановича было пожаловано.
- Один бес знает чейное то пожалование. Разорил да охолопил сирот ты. Да ныне не о том речь… Скажи, ведомо ль тебе, что Истомна и Гридя сбежали в разбойную ватажку, коя бродит в окрестных лесах? Не ведомо? Ну, так будешь платить, а?! – повысил тать голос.
Валуев тяжело плюхнулся на лавку, плечи его опустились, крупная голова с длинными, темно-русыми волосами и разлапистой бородой поникла. Недаром в Коломне и в окрестных селах ходили были-небылицы о скупости сына боярского.
«Отдать казну, да еще кому? Беглому холопу смердючему!», - думал он в гневе, не зная на что решиться.
А у Епишки, ненавидившего своего бывшего хозяина, жадного и трусливого, пробудилось даже что-то похожее на угрызения совести; в голове мелькнуло в сердцах: «Грех, должно, спасая подлого пса, разбойную ватагу предать!.. Да, никогда б не при¬шел к нему, хоть знаю, что получу мзду немалую, но нет более силушки терпеть атаманом лютого ворога Гордейку. А ныне, может, и убьют его - чай, всегда первый в сечу кидается!»
- Так что - будешь платить, Сидор Тимофеич? - нетерпеливо бро¬сил он.- Иль, может, мне уйти?
- Да чего уж там... - хмуро пробормотал Валуев, встал, подойдя к двери, крикнул:
- Бориско, покличь дворского! Пусть мошну прихватит! - И, сверля рябого не¬добрым взглядом, буркнул: - Сказывай!
- Не верь выезду, верь приезду. Поначалу рассчет!
Положив на стол нож, Епишка налил себе полную чар¬ку меда и осушил её, потянулся грязными пальцами к та¬релке с капустой, потом к окороку.
Сын боярский поморщился, но смолчал. Увидев на пороге дворского, небольшого роста седобородого мужичка с настороженными глазами, подошел к нему, тихо приказал что-то. Старик неодобрительно покачал головой, но достал из кожаной сумки-калиты зашитые в холстинный мешочек деньги и бросил на стол.
Епишка торопливо с¬хватил его и, прикинув на вес, спрятал за пазуху.
- Маловато, Сидор Тимофеич!
- Остальное, отдам, когда скажешь.- И, взяв из рук дворского еще мешочек, положил возле себя на стол.
- Ну, слушай тогда. С месяц тому прибились в нашу ватажку разбойную холопы твои беглые Истомка и Гридя, поведали они Гордейке, атаману лесному, как ты, Сидор Тимофеич, обманом да кривдою деревеньки их разорил и охолопил их, сирот черносошных. Вот и замыс¬лил Гордейко в ночь сию напасть на двор твой, купчие грамоты украсть, тебя до смерти убить, а хоромы твои спалить. Уразумел, Сидор Тимофеич? Потому пришел я к тебе. А ты уж самолично гляди, как повстречать гостей незваных. То ли своих холопов вооружи, то ли в Коломенский острог пошли за помощью. Да и сам, небось, знаешь, что делать. И еще б добре было, ежели б ватажка, Гордейку того, убить или поймать. До всего ему дело! Купцов на дорогах, вишь, мало ему, заступником за убо¬гих сделался! - зло выкрикнул Епишка; лицо его пере¬косилось, чахоточные пятна на скулах потемнели.
Спустя четверть часа, когда на дворе уже совсем стем¬нело, рябой, крадучись, покинул хоромы сына боярского и провожаемый злобным лаем дворовых собак, которых сдер¬живал Бориско, быстро скрылся в глухом ночном лесу, что подступал к самой окраине Коломны.

ГЛАВА 2

Уже совсем рассвело, когда Федор выехал к берегу Оки. Под утренним ветерком шумел лес, в лучах солнца сереб¬рились на листьях капли дождя. Барабанил по мокрой коре дятел, заливалась иволга. Река неслышно плескалась о пустынный берег, поросший ивами. Крутой склон не по¬зволял спуститься к воде, а брод, которым дозорные вчера переправились через Оку, лежал ниже по течению.
Конь устал, не слушался поводьев. Всадник нехотя спе¬шился, отпустил подпругу, засыпал из переметной сумы в торбу овес. Лишь после этого снял шлем и мокрый после ночного ливня кафтан, насухо вытер меч и кинжал. Неспешно, развесил сушить на кусте орешника одежду, покусывая травинку, присел на поваленную буреломом сос¬ну. Но на душе у Федора было неспокойно…
Накануне под вечер они с напарником Антоном Лукиничем видели ордынский отряд с проводником - боярином рязанским. Встревожен¬ные порубежники решили разделиться - старший по до¬зору направился в разведку на юг, Федор должен был возвратиться в Коломну, чтобы предупредить воеводу о татарах. Дозорные были из сторожевой станицы, кото¬рая несколько дней назад отправилась из острога в дозор.
Минуло два года после Куликовой битвы, в которой русские рати под началом великого князя Московского Дмитрия Ивановича разгромили полчища Золотой Орды, возглавляемые Мамаем. По всем южным рубежам Московского княжества стали воздвигаться сторожевые укрепления - заслоны от набегов врагов. В острогах за частоколами и рвами располагалась дозорная стража. Два раза в месяц, не глядя на зной, мороз, распутицу, открывались ворота острогов, выпуская сторожевой отряд в тридцать-сорок конных воинов. Разбившись по двое, они направлялись нести порубежную службу. Иногда скрытно переправлялись через Оку - на правом берегу реки уже начинались земли великого княжества Рязанского, со¬перника Москвы. Это было связано с риском и
доверя¬лось только храбрым, надежным людям. Таким считался и Федор. Где только не приходилось ему сра¬жаться с ордынцами! Под Булгарами, на Пьяне и Воже, с Мамаем на Куликовом поле. В Коломне, через которую лежал путь Федора, когда возвращался после Куликовской битвы, oн услышал, что в острог набирают охочих людей служить на порубежъе и там остался...
Отдохнувший конь зарысил вдоль берега, который ста¬новился более пологим. Пепельно-серые лишайники со¬снового бора сменились зеленым травяным ковром в ельниках. За ними, в крутой излучине Оки - брод. Однако Федор не торопился спускаться к воде - ордынцы могли выйти к той же переправе. Только когда убедился, что берег без¬люден, направил коня в реку.
Жеребец зашлепал по мелководью и остановился - по¬чуял глубину.
«Малость проплыть надо», - Федор ободряюще похлопал ко¬ня по холке, но тот лишь настороженно косился на всадника и переминался с ноги на ногу.
«Э-геп! Пошел!» - Порубежник хлестнул жеребца плетью. Вздрогнув, тот запрядал ушами и рванулся вперед.
На другой стороне Оки Федор почувствовал себя уверен¬нее - здесь начиналась Московская земля.
«Ежели ничего не случится, заполдень буду в Колом¬не...», - подумал он, въезжая в лесную чащу.
По мере того, как порубежник удалялся от реки, лес вокруг становился все мрачнее и глуше. Дубы и ели, рос¬шие вперемежку, тесно переплетались в вышине ветвями, и на земле царил полумрак. Лишь местами болотистые низины с чахлыми березками и черной ольхой разрывали деб¬ри, и солнце, которое уже высоко взобралось на небо, от¬ражалось в стоячей воде. Здесь одно неосмотрительное движе¬ние в сторону - и быть беде!
Настороженно прислушиваясь, порубежник думал о встрече с татарами. Что, если те готовятся к на¬бегу, а передовой отряд направлялся к Оке разведать броды? Тогда от Федора и его напарника будет зависеть судьба многих людей...
Впереди, саженях в двадцати от Федора, качнулись и выпрямились кусты ивняка, но он так задумался, что ни¬чего не заметил. Вдруг жеребец всхрапнул и взвился на дыбы. Порубежник не успел остановить на¬пуганного коня, тот рванулся в сторону и провалился вместе с всадником в болото. Из кустов выскочил бурый медведь, с грозным ворча¬нием пронесся по тропе и скрылся в лесной чаще.
Конь завяз по брюхо и не мог сдвинуться с места. Федор сразу понял: преодолеть расстояние, которое отделяло его от тропы, без посторонней помощи не удастся. Сёл и де¬ревень вблизи не было, ждать случайного путника не¬откуда.
«Неужто такой лютой смертью погибну - в болоте уто¬ну?.. - в отчаянии думал порубежник, утирая рукавом кафтана пот с лица. - А ежели с Лукиничем тоже что-то случит¬ся?.. Хоть бы деревья росли поблизости, - окинул он унылым взглядом болото,- можно было б закинуть аркан... Одни кусты. И все же надо попробовать!»
Федор вынул из сумы веревку, свернул её и несколько раз бросил, пытаясь зацепиться за ивовый куст. Но веревка, обрывая тонкие ветки и листья, скользила и падала в топь. Порубежник, однако, не сдавался: только ухал после оче¬редной неудачи да, утирая пот, который застилал глаза, еще пуще размазывал болотную грязь на широкоскулом лице.
Аркан, обрывая листву, обнажал толстую ветку куста пепельной ивы. За нее то и рассчитывал зацепиться Фе¬дор. Наконец это ему удалось. Затянул петлю, попробовал: держится крепко. Облегченно выпрямил согнутую спину, стащил с себя кольчугу и отцепил меч. Укрепил их на седле — надеялся и коня вытащить, когда окажется на тропке. Перекрестился. Слез с жеребца. Мокрая, холодная жижа плот¬но окутала его по пояс. Сердце Федора учащенно забилось, когда натянул веревку и сделал первый шаг. Волнуясь, стал медленно выбираться из трясины. Расстояние до кро¬ны сокращалось, но теперь каждое движение давалось с большим трудом. Ива трещала, гнулась, но не лома¬лась - ствол был гибок... И вдруг! Порубежник едва не по плечи погрузился в болото - выдернутый с корнями куст соскользнув в топь.
Поначалу Федор не осознал того, что случилось. Судорож¬но рванул веревку к себе, резко забросил её снова и толь¬ко тогда понял, что тонет. Некоторое время он еще делал отчаянные усилия, пытаясь выбраться из трясины, но лишь погружался всё глубже. Вот вода покрыла его плечи, и он затих....
«Должно, доля такая - погибнуть тута!..»
За спиной Федора истошно, с храпом заржал конь. Смертельная мука в голосе животного болью отозвалась в сердце порубежника. Когда он повернул голову, конь уже скрылся под водой. Перед Федором простиралось пустын¬ное болото, заросшее топяным хвощом и сабельником. Лишь ветер шелестел в стеблях ситняга и осоки, слегка покачивая их, да безучастно кричали невидимые лягушки.
«Конец, всему конец, прости меня, Господи!..», - мелькнуло у Федора с горечью, когда почувствовал, как что-то холодное, липкое охватило его шею и поползло вверх.

ГЛАВА 3

Взмыла в воздух и закружилась над лесом потревожен¬ная воронья стая. На тропе, которая вела через болото, со стороны Коломны появились люди. Одного взгляда было достаточно, чтобы признать в них лесовиков-разбойников. В большинстве это были беглые крестьяне и холопы. Уси¬ливавшийся с каждым годом захват боярами и
монасты¬рями общинных «черных» земель приводил к разорению свободных крестьян, превращал многих в бесправных, обесхозяившихся людей. Они были вынуждены идти в кабалу, становились холопами, кото¬рых могли продать, подарить и даже убить. И тогда они, доведенные до отчаяния, изгоняли монахов, поджигали скиты и монастыри, нападали на вотчины, убивали бояр и их надсмоторщиков-тиунов, отбирали купчие и пожалован¬ные грамоты. Спасаясь от наказания, крестьяне и холопы уходили в леса…
Лесовики, одетые кто во что - в бархатные кафтаны и сермяжные зипуны, в овчинные шубы и изодранные рубища, они и вооружены были чем придется. У многих за поясами тор¬чали топоры, кое у кого мечи, у некоторых в руках были дубинки и рогатины, за плечами висели луки и колчаны со стрелами. Ватажники возвращались с разбойного промысла, судя по отсутствию добычи н кровавым повязкам на многих, неудачного. Не глядя по сторонам, в угрюмом молчании торопли¬во следовали друг за другом. Они, должно, так и прошли бы мимо Федора, если б он не вскрикнул, зовя на помощь.
«Братцы, водяной!», - испуганно шарахнулся один из разбойников.
Все остановились, оторопело уставились на высту¬павшую из трясины голову.
«Ты что очумел, Митрошка? - сердито произнес высокий, густо заросший черными волосами и бородой разбойник, одетый в новый, голубого бархата кафтан до колен и забрызганные грязью красные сафьяновые са¬поги с короткими тиснеными голенищами. - Человека от водяного не отличил?!»
«А ведь, истинно, человек тама! - обрадовавшись вос¬кликнул другой. - И как его в топь угораздило?»
«Ночью, должно, попал.»
«Утоп бы уже. Видать, недавно…», - Разбойники оживились.
«Почудилось, братцы, костяная игла его коли в…», - стал оправдываться Митрошка, лесовик с плутоватыми косыми глазами; овчинная шуба на нем была так длинна, что по щиколотку закрывала ноги, обутые в рва¬ные лапти.
«Помочь бы надо, а то утопнет», - неуверенно пред¬ложил рослый парень с тонким, подвижным лицом и свет¬лыми стриженными в скобку волосами.
«Нет у нас, Ивашко, часу возиться, острожники идут следом!»
«Да и он, может, из них! Вишь, молчит, будто безъязыкий какой!»
«Айда отсель! Пошли борзо!», - послышались озлоблен¬ные голоса.
Но тут вмешался чернобородый:
«Не гоже так, молодцы! Понапрасну человек пропасть может... Клена, кинь-ка ему веревку!»
Детина в рваном рубище недовольно гмыкнул и не то¬ропясь стал рыться в нарядной, тонкой кожи сумке-калите, ко¬торая висела у него на поясе. Достав веревку, он свернул её и с видимой неохотой бросил конец Федору.
За всё это время тот, и правда, не проронил ни слова. Болотная жижа покрыла уже его бороду, подступала ко рту. Но не только боязнь захлебнуться принуждала мол¬чать порубежника - среди лесовиков оказались его ста¬рые знакомцы...
В самом конце зимы разбойная ватага напала на боярс¬кую вотчину, убила дворского и тиуна, а потом чуть не на окраине Коломны ограбила купеческий обоз, который с грузом дорогих тканей, украшений и пряностей направлял¬ся в Москву из Сурожа. Связав, а частью перебив сопро¬тивлявшихся купцов и сопровождавшую их охрану, ватаж¬ники, погоняя лошадей, запряженных в телеги с награбленным, устремились к лесу.
Но на сей раз немногим из них удалось вернуться в свое логово. В стычке с конными порубежниками, которых послал им вдогонку из острога коло¬менский воевода, большинство лесовиков полегло на опуш¬ке соснового бора, других схватили и увели в город. Уйти удалось лишь нескольким. Сгрудившись вокруг вожака, они укрылись за перевернутыми телегами и ожесточе¬нно отбивались дубинами, топорами и оглоб¬лями. Стало смеркаться - в лесу быстро темнело. Порубежники, спешившись, бросились
на при¬ступ укрепления. Воинам, среди которых был Федор, удалось раста¬щить завал из телег, бочонков, тюков тканей и ворваться внутрь его. Встреченные градом ударов, они стали пятиться, но тут Федор сделал неожиданный выпад и полоснул мечом по руке вожака. Тот уронил дубину, схватился за кисть, из раны потекла кровь на грязный, истоптанный ногами снег. Остальные продолжали сражаться с порубежниками. Вскоре всё было кончено. Но среди убитых и раненых атамана лесовиков не нашли. В
насту¬пившей темноте ему и нескольким его сподвижникам уда¬лось скрыться…
И вот Федор встретился с ним снова!
«Может, обойдется – не признает?», - подумал он с надеждой, хватаясь за веревку.
Но ноги у него затекли и не слушались. Несмотря на все уси¬лия рыжего лесовика, не мог сдвинуться с места.
«А ну, пособи кто! - крикнул Клепа; от натуги лицо его стало красным под стать огненным волосам и бороде. - Вишь, как болото держит...»
Ивашко первым бросился на помощь. Вскоре Федор уже стоял на тропе. Чумазый, весь в болотной грязи, которая комьями оплывала с его одежды, в одном сапоге - второй остался в трясине, - он теперь и впрямь был похож на водяного.
Разбойники окружили его, но уже не хмурились - смеялись.
«Ты какого роду-племени, молодец?» - спросил чернобородый. Кажется, он не узнал Федора и, ухмыляясь, разглядывал его своими пронзительными глазами.
«Должно, сын боярский аль купец сурожский, не иначе, ха-ха…, - хихикал Митрошка. - Мыслю я...»
«Да погоди ты! - оборвал его атаман.- Завсегда, как оса лезет в глаза. Дай человеку слово молвить.»
Федор, отплевываясь от попавшей в рот болотной жижи, молчал.
«Что молчишь? Язык-то, чаи, на месте аль, может, про¬глотил со страха?, - потеряв терпение, повысил голос разбойник. - Говори, как в топь попал?»
«Порубежник я! - с хрипотцой от волнения ответил Федор. - Ехал с дозора и попал с ко¬нем в трясину...», - не доверяя лесовикам, решил ничего не говорить о встрече с степняками: «Такие, как они, не раз поводырями у ордынцев служили!»
«Вона какую птицу поймали..., - задумчиво произнес атаман, пристально всматриваясь в лицо Федора. - Из острож¬ников, значит. А не врешь ли, что с дозору? Может, с вот¬чины валуевской, где нас предали?»
«Время только зря потеряли, костяная игла ему!..»
«Что теперь делать с ним?»
«Ежели оставить тут, мигом наведет погоню.»
«Дай-ка ему кистенем, Клепа!», - сказал рыжему ря¬бой лесовик, но тот только буркнул: «Да ну тя!», - и отвернулся. Тогда Епишка подошел к другому, третьему, волнуясь, стал что-то шептать им. И тут же со всех сторон послышалось:
«Нечего с острожником возиться!»
«Кинуть в болото!»
«Зарубить!..»
«Хватит вам!», - остановил их атаман. На миг задумал¬ся, потом решительно махнул рукой: «С собой возьмем, а там видно будет! Может, дознаемся чего про воровство и предательство, что учинилось сию ночь.»
«Не можно мне с вами - беда идет!», - воскликнул Федор, но не успел сказать главного. Громкий протяжный свист пронесся над болотом. Лесовики встрепенулись,
на¬стороженно уставились на вожака. Чернобородый кивнул им, и тут же несколько человек набросились на порубежника. Рот ему заткнули тряпьем, руки заломили назад и связали веревкой.

ГЛАВА 4

К вечеру ватажники добрались до своего логова. Шала¬ши и землянки были искусно скрыты между деревьями и кустами - посторонний глаз мог обнаружить их с трудом. Уста¬лые люди молча разбрелись по своим убогим жилищам, возле Федора остались лишь рыжий лесовик и атаман.
«Куда его?», - спросил Клепа.
«Вон в ту землянку! - показал чернобородый на едва возвышающуюся над усеянной золотар¬ником и колокольчиками травой. - Рук не развязывай, а кляп вынь, все одно никто, его тут не услышит.»
Возле землянки пленник и лесовики остановились.
«Ну, иди, что ль! - Рыжий подтолкнул Федора к узкому входу. Но тот лишь отступил на шаг и, повернув голову, уставился себе под ноги.
«Здоров деточка - с места не сдвинешь, - удивленно буркнул Клепа; был он почти как Федор - росл, костист и широк в плечах.
Чернобородый разозлился - лицо его вспыхнуло, тем¬ные глаза загорелись недобрым блеском.
«Иди, не то порешу!», - процедил угрожающе и схва¬тился за нож.
Федор исподлобья взглянул на него и, стиснув зубы, низко пригнулся и протиснулся в землянку.
В нос ему ударил кислый запах сырости и овчины. Плен¬ник лишь успел заметить, что стены и потолок сильно закопчены - очевидно, в землянке жили и зимой. Дверь захлопнулась, и он очутился в темноте. Некоторое время, стоя у входа, пытался обмыслить положение, в которое по¬пал, но боль в ноге - подвернул по дороге - не давала со¬средоточиться. Сделал наощупь несколько шагов, наткнул¬ся на что-то и упал, да так и остался лежать на полу...
Мысль о том, что не успел и теперь уже не сможет предупредить ордынский набег, весь день не дава¬ла Федору покоя. Когда лесовики вели его по незнакомым местам, старался запомнить дорогу. «Жив останусь - сбегу и сам обо всем поведаю, а говорить душегубцам про ордынцев не стану: всё одно не отпустят в острог». И он решил молчать...
Ерзая на едва прикрытом гнилой соломой и тряпьем земляном полу, пленник тщетно старался примоститься поудобнее. Мешали связанные за спиной руки, ныла нога. С трудом повернулся на бок, затем на спину.
«Что же будет? Завели душегубцы в свое логово, а зачем?»
Наконец дремота понемногу стала охва¬тывать его, уже засыпая, подумал: «Должно, не узнал меня чернобородый, потому не убили...»
Когда Федор проснулся, солнце уже стояло высоко в небе - лучи пробивались через отверстие для дыма в кры¬ше землянки. Несколько мгновений он недоуменно озирал¬ся вокруг. Вспомнил всё, и улегшаяся было за ночь тре¬вога, опять охватила его. Да и чувствовал он себя плохо: нога распухла, болела, нестерпимо терзал голод - два дня ничего не ел.
Дверь землянкн неожиданно отворилась, и на пороге по¬явился рыжий лесовик. Федор мрачно уставился на него. Постояв у входа, пока глаза привыкли к темноте, Клепа вошел внутрь. Молча бросил пленнику несколько сухарей и кусок мяса, затем достал из сумки нож и разрезал ве¬ревку на его кистях.
Федор, гневно ухнув, подался к лесовику, хотел было схватить его, но едва приподнял затекшие руки.
«Ошалел, что ли?», - удивлённо взметнув белесые бро¬ви, спросил Клепа. Неторопливо вышел из землянки, за¬крыл дверь на засов.
Снова оставшись один, пленник долго сидел недвижим. Понемногу успокаивался, вспомнил о еде, которая лежала рядом, и опять ощутил голод. С трудом расправил онемев¬шие кисти рук, стал растирать их. С жадностью грыз сухари, рвал зубами жесткое мясо. Перекусив, кое-как до¬брался к рассохшейся двери, прильнул к щели.
Неподалеку горел костер. Вокруг него сидели и лежали десятка два ватажников. Из висевшего над огнем большо¬го клепаного медного котла валил густой пар. За костром, между зарослями красноягодного волчьего лыка и тускло-зеленого орешника, виднелись шалаши и землянки. Среди темной зелени великанов дубов ярко выделялись огромные сизовато-синие ели.
У Федора разболелась нога. Отвернувшись от двери, он уже хотел снова прилечь на солому, но взрыв хохота снаружи землянки остановил его. Пленник опять приложился к щели…
Лесовиков развеселил косоглазый Митрошка. Он только что кончил рассказывать, как надул игумена Алексинской обители Никона, который задумал сманить его в
мона¬стырские холопы.
«Ай да Митрошка! Выходит, меды попивал, крест на кабальную запись целовал, а сам ходу. Истинно говорят: напоролся плут на мошенника...», - смеялись ватаж¬ники.
«А ну, расскажи нам, как тебя боярин Кур¬ной в кумовья звал», - попросил кто-то.
«Да ведь брешет он, костяная игла, а вы уши развесили!», - сплюнув сквозь зубы в костер, презрительно воскликнул рябой.
«В огонь не плюй, Епишка, грех сиё. Я тебе бока намну!», - сердито сказал Клепа.
«Вишь праведник нашелся! И по рылу видать - не из простых свиней!», - зашикали на рябого.
Истории, которыми Митрошка тешил лесовиков, были тем хорошо знакомы. Но рассказывал он их каждый раз по-разно¬му, выдумывая на ходу новые подробности, и слушали его всегда с интересом. Это было единственным развлече¬нием ватажников. И потому они прощали Митрошке и вранье, и трусоватость, а порой даже оберегали косоглазого в их тре¬вожной и опасной жизни.
«Не, братцы, - покачал головой Митрошка, - не о Курном хочу, костяная игла ему в... Сон чудной сию ночь я видел, об нем поведаю.»

Продолжение следует.