Я слушаю рокоты сечи
И трубные крики татар.
Я вижу над Русью далече
Широкий и тихий пожар.
А. Блок

Подтянув полы длинной, с торчащими клочьями сваляв¬шейся шерсти овчинной шубы, надетой прямо на голое те¬ло, он резво вскочил на ноги.
Но рассказать сон ему так и не пришлось.
«Каша поспела!», - задорно блеснув белесо-голубыми глазами, закричал рослый, пригожий Ивашко. Весело морщась, отвернул голову от бьющего из котла пара и стал разливать ополовником жидкую пшенную кашу с кабаньим мясом в две большие глиняные миски, которые стояли на земле у его ног.
Лесовики достали ложки - на торце каждой был про¬резан крест, чтобы чёрт в каше не плясал, - и принялись за еду. Восемь-десять человек возле миски, но ели не торопясь, степенно дули на варево. Лишь Митрошка суетился, об¬жигал губастый рот, за что получил от атамана по лбу ложкой; тот только что подошел к костру и принял уча¬стие в общей трапезе.
«Молодец, Ивашко, не хужей Юняя, царствие ему не¬бесное, кашу изготовил», - облизав ложку, похвалил по¬вара вожак лесовиков. Подвижное лицо его - всегда, что на душе - знаешь - прорезали глубокие сумрачные складки; неожиданно он встал…
«Помянуть надобно души грешные братов наших, что вчера от злых рук в мать сыру землю полегли», - прозвучал его голос сурово, печально.
Вмиг прикатили бочонок с медом, выбили из него крыш¬ку. Атаман зачерпнул полный ковш, взял его обеими рука¬ми, отпил немного, передал соседу. Резной деревяный ковш пошел по кругу.
Ватажники притихли: вспоминали павших товарищей, молчали, не решаясь нарушить наступившую тишину.
Но так продолжалось недолго. После третьего ковша у ле¬совиков заблестели глаза, развязались языки, в руках появились полированные, из красной глины чары и кружки, медные чеканенные ковшики – добыча из разграбленных купеческих обозов.
«Погодьте, молодцы! - повелительно поднял руку атаман. - Все ли тут?», - обвел он, сидевших у костра, строгим взглядом.
«Кроме дозорных, все», - ответили ему.
«Добро. Дело есть, молодцы, обсудить надо.»
Ватажники, кто удивленно, кто настороженно, уставились на вожака.
«Мало нас осталось, - хмурясь, начал он.- По весне более полуста было, ныне и двух дюжин не наберется. Кого убили, кого поймали, а кто и подался не¬ведомо куда. Только вчера стольких наших братов не стало...». И вдруг, повысив голос, бросил в сердцах:
«Кто-то упредил окаянного Сидорку Валуева! Знал, что придем! Ан не уйдет вор от расплаты, дознаюсь, кто он!», – гнев исказил лицо атамана. Некоторое время он молчал, глядя на при¬тихших сподвижников, испытующе переводил колючий взор с одного на другого. Чуть подольше задержал глаза на Епишке, но тот, кривя тонкие обветренные губы в наглой усмешке, невозмутимо выдержал его взгляд.
«Явное дело, упрежден был Сидорка, - несколько ус¬покоившись, продолжал Гордей. - Дворню вооружил, псов с цепи поспускал, даже трудников из монастырского села пригнал. Проку-то от монастырьих людишек мало-то оказалось, поразбегались они, да и кому охота за нечестив¬ца голову класть...»
«Добро, что хоть не ушел Сидорка. Гридя и Истома, царствие им небесное, - молодцы! - подал голос Ивашко и добавил - А что упрежден был сын боярский, не иначе. Ежели не знал бы, откуда б те осторожники взя¬лись?»
«Так купчих грамот и не сыскали. Куда он их, ока¬янный, припрятал, там же и на мою деревеньку были?», - громко вздохнув, безнадежно развел руками Ко¬рень; его длинный подбородок, чуть не в поллица, заросший редкой кустистой волосней, обвис, казался еще больше, всегда сдвинутый набок обтрепанный поярковый колпак был нахлобучен на лоб.
«И хоромы спалить не успели!», - досадуя, воскликнул другой лесовик с болезненно-желтым отечным лицом и темными мешками под глазами.
«Слава Богу скажи, Рудак, что в живых остался», - буркнул еще кто-то.
«Если бы не Клепа, что на болотную стежку вывел, никто б не ушел», - с необычной для него серьезностью за¬метил Митрошка.
«Ин ладно, передумкой прошлого не воротишь! - махнул рукой атаман. - Придет час, узнаем, кто иуда. Ныне ж о деле надо. Долго мыслил я о всём и вот что скажу, молодцы. Весьма опасным стал промысел наш в тутошних местах. В боярские и монастырьские села не сунешься с силой такой, купцы в одиночку не хо¬дят, большие обозы со стражей нам не взять. А тут еще острожники серпуховские и коломенские дыхнуть не дают! Надо уходить отсюда! – повысил он голос и, не обращая внимания на ропот, который послышался вслед, громко продолжал: - Да, уходить надо. Давно уж я о том думал, а после дел вчерашних и вовсе решил: за Оку пойдем, в Рязанские земли!»
«Там тоже не разгуляешься - степь близко», - возразил Рудак.
«А лес в Рязанщине какой - за версту всё видать», - поддержал его Корень.
«И все ж надо туды идти! - с горячностью воскликнул атаман. - Тут нас всех перебьют или переловят. Слышали, небось, что купец московский, которого мы под Серпуховым перестрели, сказывал? Задумал великий князь Дмитрий Иванович извести ватаги со всей земли московской. И он это исполнит!», - жестко, словно чеканом по железу рубал, произнес он.
Раздался недовольный гул, кто-то выкрикнул:
«Мельник шума не боится!»
«Не потому, что так князю Дмитрию охоче или все¬сильный он, - продолжал уже спокойнее вожак. - В дру¬гом тут дело. Вот все вы не первый год разбойный промысел ведете. А заметили, что в последнее время мало кто пристал к ва¬таге нашей? Оттого всё оно, что обезлюдела московская земля после сечи Куликовской, остальным ослабление от поборов дали. Ведомо мне: не платит Москва в Орду дань после мамайщины... Теперь от давайте судить-рядить, что делать станем.»
«Выходит: был бы покос, да пришел мороз!», - желчно заметил Рудак, его дряблые щеки, заросшие седыми воло¬сами, всколыхнул едкий смешок.
«Тут не можно, там тоже с рязанцами сыр-бор не раз¬ведешь. Конец ватаге пришел, так что ли, Гордей?», - раз¬драженно выкрикнул Епишка, его рябое от оспы лицо перекосилось, ссузившимися шальными глазами зло смотрел он на Гордея.
«Заткнись, Епишка! Раздор посеять хочешь? Не дам! - вспыхнул чернобородый; густые, сросшиеся на переносице брови, под которыми углились темные глаза, сердито нахмурились. - Никого не неволю, тебя ж тем паче! Кто как хочет, пусть так и делает! - громовым басом заорал он. - Зачем я вас на рязанские земли зову? Боярским и монастырским людям худо там живется, вот и начнут они к нам приставать. На Рязани мы скоро войдем в силу.»
«Гордей дело говорит - надо за Оку подаваться», - поддержал атамана Клепа.
Спорили недолго. Большинство ватажников вскоре со¬гласилось с вожаком. Лишь четверо, в том числе Епишка, решили остаться в коломенском лесу.
«А с острожником как?», - напомнил Рудак.
«Верно! Забыли вовсе! Не с собой же его брать, ан и отпустить не можно!», - зашумели лесовики.
«Оно б и очень можно, да никак нельзя!», - вставил свое слово Митрошка.
«Можно, не можно! - передразнил его рябой.- Повесить острожника на суку, и весь сказ!»
«Дело Епишка орет! Одним ворогом меньше будет!..»
Жизнь Федора снова оказалась в опасности, и снова навыручку ему пришел лесной атаман.
«Погодьте, молодцы! - властно остановил он лесови¬ков, которые уже намерились идти за пленником. - Прежде поговорить с ним хочу. Может, что нужное о предателе узнаем. А порешить его успеем - не убежит.»
«Ишь, заступник нашелся, - буркнул Епишка, сизые пятна на его широких скулах побагровели от злости. - Чего там годить?», - выкрикнул он; ища поддержки, забегал серыми колючими глазами по лицам лесовиков. Но те молчали, и рябой, не преминув в сердцах сплюнуть, смирился.

ГЛАВА 5

Уже несколько дней томился пленный порубежник в разбой¬ном стане. Раз в день в землянке появлялся молчаливый Клепа. Всё остальное время Федор оставался один взапер¬ти. Казалось, о нем забыли. Лесовики готовились к уходу в Рязанское княжество и были за¬няты сборами. Главный недруг порубежника - рябой вместе с тремя своими дружками исчезли из лесного ла¬геря: видимо, отправились куда-то на разбойный промысел.
Стояли теплые, солнечные дни, хотя уже наступила осень. Всё больше желтых и красно-бурых пятен появля¬лось среди темно-зеленой листвы дубов и лип, всё дольше зависал по утрам туман в ложбинах, к югу потянулись ко¬сяки журавлей, диких уток и гусей.
Нога Федора почти зажила, и он всерьез стал готовить¬ся к побегу. Ему повезло: роясь в тряпье, сваленном в ку¬чу в углу землянки, наткнулся на ржавый нож с длинным лезвием, который обронил кто-то из разбойников. Обрадованный находкой, Федор долго любовался полустер¬шейся резьбой из больших и малых кружков на деревян¬ной рукоятке. Отрезал голенище от сапога, смастерил лапоть для больной ноги. Каждый день он откладывал по два-три сухаря из тех, что приносил ему Клепа.
Ночью пленника не сторожили - он убедился в этом, прободрствовав несколько раз до утра. Случайной встречи с каким-нибудь лесовиком после того, как окажется на воле, Федор не боялся - нож в его руках был надежным оружием. Оставалось только выбраться из заточения. К счастью, землянка была сложена из еловых бревен. Кое-где они прогнили, и дерево легко поддавалось ножу. Чтобы не рисковать, Федор работал но¬чами. Вскоре он незаметно для чужого глаза сделал сквоз¬ные надрезы в бревнах стены, выходящей в сторону леса. В нужное время куски дерева можно было бы вытолкнуть наружу и выползти через образовавшуюся дыру.
Наконец всё было готово и Федор решил, что пора бежать. Пообедав толокняной кашей, пленник улегся на куче тряпья, заменявшей ему постель. В землянке было совсем темно, но заснуть Фе¬дору не удавалось, хотя и прошлой ночью он почти не спал…
Снова и снова думал о напарнике по порубежному дозору: «Жив ли Лукинич? До¬брался ли до Коломны?..» Думал о товарищах по острогу, которых надеялся вскоре увидеть. Перенесся мыслями в родное село под Вереей, откуда много лет назад ушел на княжскую службу... «Как давно он не видел своих! Сестре Марийке ныне уже лет семнадцать-восемнадцать – заневестилась. Брат Петрик стал парубком, татко и матинка вовсе, должно, состарились. Как они там? Всё собирался наведаться, да где взять время служилому человеку - то рати, то походы... И Гальку, не иначе, потерял... - вспомнилась ему соседская дивчина, первая его любовь. Защемило в гру¬ди, грусть заполнила сердце. - Дали слово друг дружке, а навряд ждет, замуж взял кто-то. Да и пошто ей ма¬яться, ежели пропал куда-то её нареченный».
Всё было будто вчера, а сколько лет минуло...
До семнадцати лет Федор жил с родными в Сквире - в местечке в ста верстах от Киева. Крестьянская община там была большая - много дворищ. Он родился в семье вторым по¬сле старшей Олеси. Кроме них, было еще двое меньших - Марийка и Петрик. Отец Федорца (так его звали тогда) Данило трудился с восхода солнца до позднего вечера, мать тоже не знала отдыха, разрывалась между домом и полем, где помогала мужу, но всё равно семья жила впроголодь, бед¬ствовала и нуждалась. В дворище Данило был
неравно¬правным - подсоседком, работал не только на себя, но и на хозяина Андрушка, скорого на расправу мордатого му¬жика, с длинным рыже-седым чубом, закрученным за от¬топыренное ухо. В дворище, кроме Андрушкиной семьи, было еще несколько зависимых, не имевших ни лошадей, ни сохи, даже семена для посевов приходилось брать у хозяина. Одни потеряли всё в неурожайные годы, других разорили лихие поборы, третьи, подобно Даниле, лишились хозяйства при вражеском набеге. Благо, хоть уцелели они тогда. Дозорные успели предупредить крестьян, те укрылись в поросшей густым лесом балке, но вся живность: лоша¬ди, волы, коровы, овцы достались ордынцам...
Пришлось Даниле идти на поклон к Андрушке, чье дворище, расположенное в глубинке волости за Сквирой, уцелело. Имел Андрушко больше сорока пахотных участ¬ков, разбросанных по всей округе. Даниле он выделил ис¬пещренный оврагами суглинок, далеко от села. Возделать такую землю само по себе было непросто. Да еще на беду Андрушко требо¬вал сначала отработать на него, а потом уже заниматься своим полем.
Только зимой жил Данило с семьей дома. Всё остальное время, с ранней весны до поздней осени, он с детьми ютился в шалашах на своем угодье.
Забот хватало. Кроме работы в поле, они еще держали небольшую пасеку, разводили бобров, ловили рыбу. И всё одно едва сводили концы с концами.
Владел Сквирой и всей волостью, в которую входили Трилесы, Ягнятин, Фащове, Рожны и другие поселения, Юрий Половец, потомок половецкого хана Тугорхана. Еще во времена великих князей Киевских его орда осела на прирубежных с Диким полем землях и охраняла их от набегов других степняков. За это Тугорхан получил свое владение. Когда пришли чужезем¬цы во главе с великим князем Литовским Ольгердом, Юрий переметнулся на их сторону. За это литвины ему оставили Сквирскую полость с фамильным замком в Рожнах. Но теперь надо было платить дань Ольгерду, и Половец чуть ли не вдвое увеличил подати и налоги с крестьян, ремесленников и купцов. Сразу же поднялись цены - мыто за продажу товаров стали брать не один грош с копы, а два, выросли и обестки - за передвижение по волости с каждого проезжего, с каждого воза. Увеличилось и рыбное мыто, и бобровое, и воскобойное. Больше надо было платить за мед и горилку. Особенно тяжко сказалось это на бедняках. Собирал налоги Андрушко; трое его сыновей служили в литовском войске, он сам снаряжал их в походы и потому не платил повинностей. И не было на него управы!..
Протестовать было бесполезно и опасно, за сопротивление жестоко наказывали, хозяин дворища тут же вызывал из Сквиры литвинских воинов-драбов, и те быстро усмиряли недовольных.
Надолго запомнилось Федорцу, как он со сверстниками попытался дать отпор Андрушку, когда его люди пришли требовать дополнительную подать за пчел и бобров. Пла¬тить было нечем. Уговоры не помогли - Андрушко приказал разрушить запруду на речке и поломать улья. И тогда Федорец с дружками прогнали их. А через день-другой в се¬ле появились драбы; парней схватили и немилосердно, в кровь, избили плетьми, да так, что они недели две не мог¬ли ни встать, ни сесть. На всю жизнь у Федорца осталась злая память о том дне - рубцы и шрамы.
А вскоре после того в Даниловой семье случилось страшное горе: старшую сестренку Федорца восемнадцатилетнюю Олесю перестрели в лесу, изнасиловали и убили. В селе знали, что это дело рук Андрушковых сыновей, но ничего нельзя бы¬ло доказать - всё равно насильники остались бы безнаказан¬ными, а жалобщикам только беды еще большей не оберешься. Тогда Митко, жених Оле¬си, и двое его дружков подстерегли ночью на дороге старшего сына Андрушка и расправились с ним. А сами сгинули из села невесть куда.
Спустя неделю после Олесиных похорон к Даниле сно¬ва явился Андрушко с драбами и, ссылаясь на новую гра¬мотку Ольгерда, отобрал половину имущества покойной. Поседевший как лунь за эти несколько злосчастных не¬дель, Данило решил уходить из родных мест. Увы, был он не первым и не последним - немало скиталось по свету таких горемык, что не в силах терпеть нужду и бесчинст¬ва, покинули отчий дом. Такое было всю¬ду в захваченном чужеземцами крае – вся западная часть бывшей Киевской Руси, вплоть до Переяс¬лавля и Брацлава, находились под властью Ольгерда. В поисках лучшей доли люди потянулись на север - в Тверс¬кие, Московские, Новгородские и другие земли.
Данило вначале очень тревожился: как встретят их там? Найдут ли они пристанище?.. Надеялись, но такого всё ж не ожидали. В селе под Вере¬ей - небольшом городке на южном рубеже великого кня¬жества Московского, где сквирчане осели, соседи не только разрешили им пользоваться всем необходимым в крестьянском житье, но и помогли распахать поросший вековыми деревьями участок земли, выделенный переселенцам. Вместе выжигали лес, корчевали пни, чтобы успеть подготовить пашню к весне. Кто-то из местных назвал сквирчан побратимами. Это слово прижилось, так они с той поры и величали друг друга.
Новоселы построили беломазанную хату, амбар и хлев, расширили поле и в урожайные годы возили продавать в Верею рожь, овощи, свиней.
Беда пришла на пятый год. Весна и лето выдались хо¬лодные, дождливые, весь урожай ржи и овса, не дозрев, полег на корню, гнили овощи - свекла, лук, репа, даже капуста не завязалась. Запасов почти не осталось, потому что и прошлый год был неурожайным, слякотным. Зима грозила падежом скотины, голодом. Особенно тяжело при¬шлось старожильцам, которые, в отличие от сквирчан-переселенцев, освожденных на шесть лет от налогов, должны были выплатить оброк наместнику великого князя в Верее. У ближайшего соседа Данилы Никитки, щуплого мужичка с пшеничными усами и бородкой, от бескормицы пали лошадь и корова. Он больше других помогал Даниловой семье, первым назвал сквирчан побратимами, и теперь они делились с ним остатками своих скудных за¬пасов, собирали для него позднюю ягоду в лесу, заготав¬ливали кору деревьев, чтобы примешивать её при выпечке хлеба к крохам ржи.
Федорец старался за всех, сам срубил несколько сосен, наколол дров, перевез их соседям, одним словом, помогал, как мог. И не только потому, что когда-то Никитка
вы¬ручал их. Была у Никитки дочь, Галька, белявая, сероглазая дивчина, на несколько лет моложе Федорца. Такая бойкая и говорливая, что первое время добродушный па¬рень немало натерпелся от её проказ и насмешек. А потом родилось светлое чувство меж ними. Раньше Федорец считал эту остроглазую, колючую девчонку за сестренку, и вдруг...
Навсегда запомнился ему тот день. Свернув с проезжего большака, они с отцом выехали на проселок, ведущий к их селу. Еще издали увидели соседей, что возвращались с пашни. Галька поотстала, плелась, глядя себе под ноги, последней. Услыхав конский топот, вскинула голову, оста¬новилась. Как бы застыв в удивлении, широко раскрытыми глазами, смотрела на черноволосого, смуглявого Федорца, который правил лошадью. Парень помахал ей рукой, крикнул, но девушка не ответила, продолжала стоять непо¬движно, не отводя от него взгляда. И вдруг сорвалась с места, бросилась бегом за своими. Федорец, в свою очередь, удивленно уста¬вился ей вслед, перед его глазами долго мелькала белая холстинная рубаха и русая коса. На парня будто наваждение нашло - взволновался, сердце зачастило...
Родители, узнав, а больше догадавшись об их чувствах, договорились: коль Господь поможет пережить голодное время, осенью быть свадьбе.
Напасть случилась вскоре после Николы Зимнего. Как-то ранним утром Федорца разбудили приглушенные крики, бабий и детский плач. В хате было совсем темно, туск¬лый свет едва пробивался сквозь маленькие оконца, за¬тянутые бычьими пузырями. Парень сел, прислушавшись, уловил торопливый взволнованный шепот матери, изред¬ка прерываемый настороженным голосом отца. Рядом на лавке тихо посапывали во сне Марийка и Петрик.
«Вроде бы у соседей гомонят!», - с тревогой подумал Федорец. Быстро надев на босу ногу лапти и накинув зи¬пун, подался к двери, следом за сыном поспешил Данило.

Продолжение следует.