1. ВВЕДЕНИЕ,
или откуда есть пошел Путь Сантъяго

Каждый раз, вспоминая первое путешествие на север, я чувствую как  в теле сжимается пружина, в голове появляется гул, словно где-то там в клетках еще сохранилась память о предельном напряжении, с которым я когда-то всматривался в пейзаж из окна поезда Мадрид-Бургос. Сомневаюсь, чтобы за всю дорогу я хотя бы раз отвел взгляд. Я ждал этого момента целый год и, видит бог, не просто хотел или мечтал – умирал увидеть, какая она,  легендарная ничейная земля, несколько сот километров, разделявших мусульманскую Андалузию и христианский север!
Сейчас уже не вспомнить, какой она рисовалась моему воображению за письменным столом в Сан Франциско: может степью или грядами скалистых кряжей, определенно не тем, чем она была - ибо до того момента я никогда не видел пустынь живьем, только на картинках, и все они представлялись мне уходящими за горизонт волнами песчаных барханов. Здесь же повсюду царил серый камень с хилой, исключительно для проформы жизни, травой; иногда вдалеке появлялось одинокое дерево или призрачные, сам-два, сам-три хутора, смахивавшие на иллюстрации к фантастическим повестям моего детства об освоении землянами Луны и Марса. Через несколько лет, замыслив перейти всю Испанию с севера на юг, я предвкушал встречу с этим, въевшимся в душу пейзажем: увы, из-за болезни поход оборвался почти в самом начале, и я снова с замиранием сердца смотрел из окна поезда на уползающие в расщелины невысоких гор долины, на жалобные, давно позабывшие, какая она из себя - вода, русла ручьев, с грустью отмечая, что вон там, в тени между двумя, столкнушимися  лбами как гигантские животные валунами, я бы устроился на привал, а у идущего в тени горы за крохотной отарой пастуха разжился сыром...  В следующем путешествии, начало которого проходило в гористой Эстремадуре, я на каждой остановке боролся с соблазном сделать петлю на восток, вдохнуть полной грудью завораживающий вид пустынного плато, а потом продолжить путь на север.
Я видел в почти безводном, тогда совершенно безлюдном, не соблазнявшем ничью алчность пространстве третьего главного персонажа испанской средневековой истории, данного двум другим, чтобы на протяжении нескольких столетий укорениться на своей территории, вырости и созреть в особую цивилизацию, на юге – в блистательную Al Andalus, а на севере, куда мусульмане  оттеснили визиготов – в новый христианский  этнос.  Согласитесь, выделенные слова звучат странно, не так ли? И не только для нас, давно уже мыслящих в терминах национальной принадлежности и/или  подданства, оно было принципиально новым и для Средневековой Европы.
    Первые два столетия им было мало дела друг до друга: мусульманские тайфы и христианские княжества раздирали внутренние междуусобицы, периодически тот или иной халиф/князь консолидировал власть в своих руках, чтобы через некоторое время уступить другому. Торговые и политические интересы андалузцев были устремлены по другую сторону Гибралтарского пролива: из северо-западной Африки приходили как товары, так, в случае необходимости, и военная подмога в борьбе с соперниками; они также поддерживали тесные связи с единоверцами в Восточном Средиземноморье, в первую голову с Багдадским халифатом. В свою очередь, северные христиане вполне удовлетворялись богатым рыбой морем и тучными кантабрийскими лугами, ни с кем не торговали, а ежели возникала какая товарная нужда - совершали набег на соседей. К моменту начала открытой конфронтации с христианским севером  Al Andalus, с ее установившейся государственностью, богатыми и изощреннейшими материальной и духовной культурами была настолько более развитой цивилизацией по сравнению с северной христианской, что аналогия между современными Францией и Угандой не кажется преувеличением.
    Пришедшая в начале VIII века на Иберийский полуостров из Северной Африки армия, те, кого впоследствие покрыли общей шапкой мусульман и мавров, на самом деле была пестрой этнической ордой, в которую входили, – увы, приходится пользоваться современными политико-географическими понятиями, – и ни в чем между собой не схожие марроканские кланы, и лихие люди из Сирии, Ливана, Египта, и снятые с армейского довольствия вояки халифа, которым мирная жизнь была что нож вострый, и фанатики ислама, выполнявшие веление Пророка любыми средствами обращать неверных к Аллаху. Вместе они хорошо воевали, однако, мирная жизнь, как водится, выявила глубокие внутренние различия и многие потомки завоевателей стали потихоньку откочевывать на север за волей и удачей, создавая на нейтральной полосе свои этнические микрокоролевства, тайфы. Промышляли они, в основном, набегами на христиан: захватывали людей в рабство, уводили скот, сдирали серебро с алтарей. Со временем в слабом и раздробленном Астурийском королевстве тоже выросли лихие люди. Собрав небольшую дружину, такой  кантабрийский казак обещал королю в обмен на графский патент, - т.е. право на собственный замок, - защищать его владения от набегов нехристей и, судя по количеству замков той эпохи, желающих находилось немало, откуда и пошло название северной окраины ничейной земли – Castilia, -земля замков. Иберийское казачество, разумеется, не сидело за стенами в ожидании набегов, а быстро набиралось ума разума у своих мусульманских vis a vis, пощипывало и покусывало владения доморощенных халифов и беев, жило не с княжеского жалованья, а с военной добычи, которую, кстати, охотно продавало другим халифам и беям. Никакого жесткого водораздела по роду, племени и вере в Кастилии не существовало; нередко самостийные христианские дружины помогали одной из сторон в мусульманских междуусобицах, не гнушались звать на помощь иноверцев в собственных разборках, короче, как испокон веку во всех пограничных цивилизационных зонах, здесь возник культурный симбиоз, какой существовал на южной окраине Руси между славянами и тюрскими кочевниками, в северной Америке между английскими колонистами и индейскими племенами, в центральной Африке...
Не беспокойтесь, я не собираюсь потчевать вас кратким курсом испанской истории, все эти подробности имеют прямое отношение к сюжету нашего очерка, ибо история, друзья мои, причудливее любой человеческой фантазии.  
    В VIII веке на северо-западной окраине Иберийского полуострова,  буквально, как тогда считалось на краю Земли, произошло важное событие местного значения: один из тамошних монахов нашел мощи Святого Иакова.  Почему именно там и какого из двух, спросите вы, апостола или брата Иисуса Христа? Согласно преданию, Спаситель послал апостола Иакова проповедовать веру иберийцам, с чем он, по мнению церкви, успешно справился, и находка монаха была понята как возвращение апостола в свою епархию. (Не пытайтесь задаваться рациональными вопросами - у тогдашних людей были другие представления о времени и пространстве!). Народ же, не читавший ни Библии, ни исследований текстологов девятнадцатого столетия, по простоте душевной не разбирал между двумя Иаковами и считал апостола братом Иисуса.  История формирования культа Св. Иакова, по-испански Santiago, долгая, бе-зум-но интересная, я же ограничусь еще только двумя подробностями. В древние времена в краях, куда вернулся апостол, стоял небольшой римский гарнизон, и надо знать, что повсюду, куда приходила римская армия, она приносила с собой позаимствованный у греков культ братьев Диоскуров, и культ сей прочно вошел в языческий обиход галисийцев (так, Галисией, сейчас называется эта часть страны).  Постепенно в народном сознании фигура апостола, он же брат Иисуса Христа, слилась с мифологическими братьями, имевшими обычай посреди жаркой битвы спускаться с небес в белых одеяниях, на белых конях, с ослепительно белыми мечами и своим участием решать исход сражений. Пусть в Священном Писании о воинском поприще ни одного из Иаковов нет ни слова - церковь не протестовала против языческой добавки, – все, что усиливало образ, к вящей славе веры.  В X веке Santiago уже участвовал в ряде сражений с мусульманами, его, спускающимся с неба на белом коне, видели и короли, и воины.  На северян также производило большое впечатление убежденность врагов, что всякая битва, стычка, набег против христиан – это сражение за веру, и во главе предприятия стоит сам Пророк, и со временем Santiago перестал падать на врага с небес, он, подобно Магомету, невидимый, скакал во главе христианского воинства, естественно, на белом коне, и т.п. Теперь одна сторона, несясь на войско врага, кричала: «Аллах акбар!», а противная отвечала им боевым кличем: «Santiago!».
    Чем чаще астурийы отбивали, побеждали мусульман в Кастилии, тем громче становилась слава святого, к воительским чудесам прибавлялись все новые и новые, в XI веке на край земли, к мощам потекли струйки паломников, столетие спустя к Санъяго де Компостелла  уже шли тысячи со всех северных иберийских земель, а еще век спустя сотни тысяч европейских паломников, от далеких скандинавских фиордов до ближайших итальянских княжеств, шли по El Camino de Santiago. Опуская тысячу и один интереснейших сюжетов, «край Земли» стал своего рода альтернативным Римом, а Св. Иаков вырос до масштабов апостолов Петра и Павла: все дороги тогдашнего католического мира вели в Астурию.  Самым популярным, ввиду относительной безопасности, считался так называемый Французский путь; паломники из Венгрии и Ирландии, германских земель и Богемии приходили в Париж, к собору Св. Иакова (St. Jacob), где сколачивались партии, начинавшие путь на юг. Со временем различные монашеские ордена и богобоязненные сеньоры создали вдоль всего пути приюты, где паломникам предоставлялись бесплатные ночлег и стол; более состоятельные останавливались в пятизвездочных постоялых дворах, где к их услугам были все прелести тогдашнего комфорта, типа камина в комнате и жаренного каплуна на обед. Таким образом La Ruta de Santiago de Compostella, дорога Св. Иакова впервые со времен падения древнего Рима связала обитателей Иберийского полуострова с остальной Европой и сыграла критическую роль в формировании нового протоэтноса. Нет, они еще не были испанцами,  их самосознание в каком-то смысле напоминало современное канадское: оно определялось противопоставлением себя южному соседу, для себя самих они были просто христианами, которым выпала особая честь и задача – охранять и содержать для всех единоверцев главную святыню европейского мира. Только несколько столетий спустя, когда Папы прочно устроились в Риме и крестоносные страсти стали историческим преданием,  поток паломников в Санъяго де Компостелла мала-мала поредел, а походив с часок вокруг собора и внутри его, вы, присматриваясь к архитектурным метаморфозам  здания, довольно точно можете определить начало упадка. На протяжении почти полутысячелетия местоблюстители явно старались идти в ногу с последней архитектурной церковной модой: тут тебе и один за другим несколько стилей романской базилики, и ранние подражания французской готике, и свои, уже испанские готические самостроки, и поздняя пламенеющая готика, которую сменяют несколько стилей провинциального барокко, однако, к моменту появления неоклассицизма в последней трети XVIII столетия собор уже явно переживал не лучшие времена, средств не было даже на потуги...
    В свою очередь, мы явились на авансцену в период глубокого упадка.  Давно канула в Лету европейская слава, сомнительно, чтобы в середине 1980-х сами испанцы, кроме галисийцев и жителей северной Португалии, продолжали почитать Санъяго де Компостелла как духовный центр страны, в путеводителях городу посвящалась лишь краткая историческая справка. Я хорошо помню тогдашнюю атмосферу: на туриста смотрели как на диковину и тем радушнее встречали, чем больше номеров постоянно пустовало в редких гостиницах и пансионах. Кто мог бы подумать, что десять лет спустя Французский путь превратится в один из самых популярных пешеходных туристских маршрутов во всей Европе?! Мы с женой. Побывав в паре городов вдоль пути, мы в полной мере оценили сказочные культурные и исторические богатства северной Испании. К счастью для туристского человечества, Творец не отметил ни одного из нас деловыми способностями, но идея, должно быть, носилась в воздухе, ибо сегодня туристская иммитация средневекового паломничества превратилась в клондайк организованного туризма; не брезгуют им и сотни одиночек, находящих в маршруте удачную комбинацию физической нагрузки с культурным приключением.  
В старину человек, дошедший до заветной цели, получал в храме Св. Иакова la concha, раковину, удостоверявшую о совершенном паломничестве; ее обладатель – точь в точь как мусульманин, сделавший хадж в Мекку, – считался у себя дома уважаемым, чуть-ли не выдающимся человеком; сегодня la concha выдают любому, кто сможет показать в специальном «паломническом паспорте», что он/она прошли 100 км. или проехали на велосипеде 200 км по La Ruta, и, увидев висящую на стене награду, подозреваю, большинство гостей имярека, принимают ее за сувенир одного из пляжных курортов. Мы не претендовали на раковину, но порешили пройти-проехать всю испанскую часть паломнического пути, что и было сделано в четыре захода, и я хочу провести тебя, читатель, - нет, не по всему пути, и даже не по всем местам, где мы сами побывали, - а только через несколько узловых точек.  
Не обессудьте, друзья, здесь будет немало личного. Когда-то я написал – исключительно для себя – книгу об одной далекой стране и дал прочитать ее другу.  Все хорошо, сказал он, но уж больно много постороннего, о себе, о ваших дискуссиях с женой...  Видишь ли, возразил я ему, это место стало частью нас, ни мы без него, ни оно без нас больше не существует. То же можно сказать и о данном сюжете. В свою очередь, жена, узнав о моем замысле, подняла брови: «И ты будешь мордовать невинного читателя своим потоцким?!».  Имя автора «Рукописи найденной в Сарагосе», этой бесконечной матрешки историй в историях возникло не случайно, женщина знала, какая из мозолей саднит. Действительно, когда речь заходит об Испании вообще и о северной в особенности, я начинаю самозабвенно плести разные майсы, не заканчивая первую, начинаю вторую, в пятой обнаруживаются неожиданные связи между первой и третьей, а какой-нибудь персонаж из четвертой, раздвигая плечами щель в сюжете, бодро впрыгивает в третью, – короче, вы поняли, выскочить из захлеба мне непросто. Но я постараюсь, честное слово!

Как во стольном граде во Бургосе...

1. Загадка бургосского могендовида


Начало будущей столицы королевства Кастилии и Леона восходит к концу IX века, когда один удалой хлопец получил разрешение астурийского короля на свой замок и построил его на берегу реки Арланзон. Из окна поезда виднелась голубая ленточка воды, по каковому поводу у меня созрел план идти с вокзала не сразу в центр, а под каким-нибудь поводом выклянчить у жены проход по набережной, авось, встретим по пути тысячелетние замковые руины. Купили карту города, вышли на привокзальную площадь.Яркое осеннее солнце, жарко - перешли через площадь в тень большого дерева - я начал разворачивать карту.
Карты, господа, делятся на хорошие и туристские, и покупать нужно, не скупердяйничая, самые лучшие, большие как скатерти и подробные, как моя старческая болтливость. Держа в одной руке такую «простыню» и доставая другой из кармана сигарету, я обнаружил, что мы стоим подле камня с мемориальной надписью. Содержание ее не представляло проблемы даже для моего рудиментарного испанского, но карту и сигарету я не выронил исключительно по причине шокового оцепенения!  На этом месте, гласил текст, в 1937 году, генерал Франциско Франко торжественно объявил нации о начале крестового похода против большевизма. Машинально повернув голову, я увидел, что мы стоим на бульваре Хосе Антонио Примо де Риверы, и как если бы надписи на камне было недостаточно, название улицы окончательно выветрило из моей головы все остаточные признаки вменяемости! Историю испанской Гражданской войны я знал с пятого на десятое и, признаюсь, сильно ее невзлюбил. В ту пору эта тема почти полностью монополизировала книжный мир американской испанистики:  на каждую книгу по волновавшей меня средневековой истории приходилось пять о Гражданской войне. Чертыхаясь на академическую моду,... я тем не менее покупал воспоминания, записки, исследования по Гражданской (за что впоследствии не раз гладил себя по лысеющей голове!), бегло просматривал их и, в общих чертах, знал ее историю, ее главных действующих лиц. Чтобы вы поняли мое состояние,  представьте, будто вы приехали в провинциальный немецкий город, стоите на улице Бальдура фон Шираха, на том самом месте, где фюрер впервые публично предъявил ультиматум Польше, с которого началась Вторая мировая война...  
Отдавал ли я себе отчет, сколь огромную роль эта война сыграла в формировании целого поколения европейцев и американцев (а также их детей!)? Сомневаюсь. Начитавшись Хэмингуэя, Орвелла и Кестлера, я тогда еще не понимал, что, вопреки пропаганде Коминтерна и искренней вере многих в высшей степени порядочных, идеалистически настроенных европейцев и американцев, ни националисты, ни их лидер никакими фашистами не были. Что до лидера испанского фашистского движения Примо де Риверы, даже сегодня я затрудняюсь предложить читателю какое-либо сравнение с известными ему политическими деятелями прошлого века. По свидетельствам современников, молодой Хосе Антонио был ярким, обаятельным, по-настоящему культурным человеком,  дружившим с поэтами и художниками без разбору политических убеждений; он был противником политического террора и добивался наказания  убийц Лорки.  Франко, вообще скептически относившийся к фашистской идеологии, не доверял наивному идеалисту, при жизни держал его на ролях «кушать подано», а после трагической гибели превратил Хосе Антонио в павку корчагина режима.  
    Что с тобой, донесся откуда-то издалека голос жены, все в порядке? Да, да, сказал я отряхиваясь от наваждения и показывая ей карту, отсюда мы свернем на променад Генералиссимуса Франко, а можем пойти назад и, перейдя через мост, пойти по улице Генерала Мола...  Кстати, это он, а не Франко, был первым руководителем восстания, но вскоре погиб в загадочной авиакатастрофе, как полагает ряд историков, устроенной Франко, и в этом есть...  Но тут над шехерезадой нависла грозная тень постаревшей подруги и напомнила, что приличные люди помнят о данном слове.
    Скинув рюкзак, я выглянул в окно нашего номера, и, не веря своему счастью, увидел силуэт самого главного для меня объекта в этом славном городе! Справляться с картой не было никакой нужды: я знал, в 1074 году герой испанского эпоса Эль Сид справлял в этом замке свадьбу с доньей Хименой. «Давай прямо сейчас пойдем в него», - вскричал я! «Может сначала зайдем куда-нибудь поесть - я проголодалась», - предложила жена. «Какой обед, - возмутился я, - там же замок Сида!..Не волнуйся, - утешал я ее на улице, - в Бургосе до сих пор есть сорт хлеба и сыра, которые едали еще во времена аструрийских королей, купим их, бутылку вина и пообедаем в замке.» Пиршество в стенном разломе замка, с видом на город внизу, удался на славу. Сам замок, впрочем, несколько разочаровал - уж болько крепко наполеоновская артиллерия поработала над ним, остался только контур, все прочее представляло собой поросший бурьяном сплошной камнелом. Но я впервые в жизни сидел внутри древнего замка, все внутри меня пело и плясало! Как выяснилось по возвращении домой, жене тоже врезалось в память это событие, она по сей день вспоминает безвкусный хлеб, твердый как камень зеленый сыр, и всякий раз, когда (ей кажется, будто) я в чем-либо ущемляю ее интересы, она гневно восклицает: «Опять Бургос!».
    О, будь благословенна наша вторая молодость! Ничем мы так не гордимся,  как тем, что в новой жизни ничего не клали на алтарь химерного завтра. Ни во второй, ни в третий приезды в Бургос мы уже не ходили в замок, а в четвертый, когда я приехал туда без спутницы, его уже, почитай, не было. Мавров пережил, многочисленные осады и штурмы средневековых междуусобиц перестоял, французские пушки били-били, не добили, через конюшни Гражданской войны перекантовался – и бесславно пал от тычка туристского барыша. Не обижайтесь, но мне больно рассказывать, во что его превратили...  Ходить туда не стоит.  

    Господь не обидел Испанию готическими храмами, хотя лучшие, на мой взгляд, находятся на севере. В отличие от стоящих на столбовой туристской дороге и заслуженно популярных севильском, барселонском и толедском соборах, северяне – бургосский, леонский, компостельский известны гораздо меньше, хотя они и красивее, и самобытнее. Их образная структура сложнее, никакой набор любительских фотографий на интернете или в профессиональных альбомах «об Испании» не в состоянии передать вертикальной оси Бургосца, связывающей оригинальную форму куполов с часовнями под ними, магическое свечение леонских витражей, головоломное переплетение стилей в храме Сантъяго. Могло бы прийти на выручку слово, но ни в XIX столетии, ни в прошлом инженеры человеческих душ не оказывали им честь, даже выдающийся испанский философ и публицист Ортега-и-Гассет, написавший  эссе об испанских готических соборах, северян в нем не упомянул; редкие заморские путешественники (даже Теофил Готье!), увы, при всех прочих достоинствах, таким, открывающим место душе и уму, словом не владели...
«Мне знакомо ваше лицо, это не вы когда-то танцевали на стремянке с книгами в руках?», – спросил владелец одного сан-франциского магазина. Он видел меня, второй, от силы третий раз за два десятилетия, с такой памятью можно не работать! Да, я, с двумя томами «Готической архитектуры в Испании» Джорджа Эдмунда Стрита, в экстатическом восторге, какой должно быть испытывает житель пустыни, когда после многомесячной засухи с неба падают первые капли дождя.  Фанатичный поклонник готики, провозвестник захлестнувшей Англию во второй половине XIX нео-готический моды, Стрит впоследствии построил несколько хорошо известных зданий в Лондоне, и когда моя память наконец-то добредет до этого, любезного моему сердцу города, я надеюсь посвятить архитектору целый очерк. В начале 1860-х годов он совершил «готическое путешествие» по Испании.  Превозмогая физические трудности и сопротивление испанских священнослужителей, подозревавших, что интерес иностранца к старым камням, не привлекавшим дотоле ничьего внимания, всего лишь личина, под которой скрывается очередной протестантский миссионер, Стрит объехал весь полуостров, карабкался на шпили соборов, спускался в подвалы церквей, записывал всевозможные исторические подробности, зарисовывал архитектурные детали. Он не был мастером слова, но книга дышит заразительной страстностью, и о лучшем менторе я не смел мечтать!  
Вооруженный, как мне тогда казалось, до зубов Стритом и парой других авторов меньшего калибра, я по дороге из пансиона к собору накачивал спутницу благоприобретенными сведениями о Бургосце. Чем ближе мы подходили к нему, тем медленнее шли, долго рассматривали изумительный северный фасад, хотели было войти внутрь, но передумали, решили сначала обойти здание со всех сторон.  Слева от него шла вверх асфальтированая  эстакада; в виде земляной насыпи, только более крутой, она фигурирует и на гравюре конца XVIII века. Этот первый проход по эстакаде я буду помнить до гробовой доски, он подарил нам столько откровений, что, водись у меня деньги, я, ей богу, заплатил бы за мемориальную надпись на одном из камней брусчатки. Я шел чуть впереди - глаза разбегались! Одним я буквально поедал взглядом церковь Св. Николая в конце эстакады, другим - рассматривал восточный фасад собора. Жена шла чуть сзади, я обернулся, чтобы сказать ей очередную восторженность и увидел, что она застыла, смотря натурально квадратными от изумления глазами на что-то впереди. Я проследил ее взгляд и, по-видимому, мои глаза стали столь же квадратными, ибо жена, повернувшись ко мне, согласно кивнула. Перед нами была большая витражная роза  в форме...  шестиконечной Звезды Давида! Ни в одном из описаний собора от Стрита до наших дней о странном витраже не было ни слова.  Внутри меня загудел царь-колокол и целая батарея царь-пушек грянула салют Бургосцу, – ай, да собор, ай, да открытие!
Читатели моих очерков уже знакомы с часто повторяемой мантрой: путешествие никогда не заканчивается. Вернувшись домой, я начал разыскания о загадочном витраже; сведения приходилось собирать по крохам, годами, случались моменты, когда я восклицал: “Bingo, наконец-то я знаю!», - но по прошествии какого-то времени оказывалось, что история таки топкое болото и почва, еще вчера казавшаяся гранитной твердью, проседала под новым фактом или фактецом...  Рассказ об этом увлекательном интеллектуальном приключении мог бы стать самостоятельным сюжетом, но, давши честное слово - по сюжетам не плачут, посему ограничусь сводкой того, что знаю на сегодняшний день.
Так случилось, что еврейская история на Иберийском полуострове сегодня ассоциируется исключительно с Андалузией. На самом деле евреи жили не только на мусульманском юге, но, практически, во всех крупных городах Кастилии и Арагона, из которых, судя по сохранившимся налоговым ведомостям, самой многочисленной и процветающей общиной в XII-XIV столетиях была бургосская.  Опять-таки, принято считать, что со времен разрушения Храма (I век н.э.) и до конца XV века евреям нигде так хорошо не жилось как в Испании и только изгнание 1492 года положило конец Золотому Веку. Увы, трагическая развязка началась за столетие до того, в страшные 1390-91, когда христианские города и веси полуострова захлестнул девятый погромный вал. Сохранилось немало свидетельств об убийствах и грабежах в различных juderias; подстрекаемые священниками, погромщики ставили евреев перед выбором – крещение или смерть, но часто, в религиозном раже, а еще чаще соблазненные добычей, не утруждали себя формальностями, а просто вырезали всю общину под корень, взрослых, стариков и детей.  
За сорок лет до описываемых событий в зажиточной и влиятельной бургосской еврейской семье Галеви (то бишь, ha-Levi, потомственных левитов) родился сын Шломо. Вундеркинд с младых ногтей поражал окружающих способностями к языкам, незаурядной памятью, прилежанием в изучении Торы и Мишны; к двадцати годам слава его распостранилась по всей еврейской Испании, еще через пятьнадцать лет он стал главным раввином бургосской общины и в основанную им Академию приезжали набраться  знаний даже ученые евреи из Андалузии. Его мнение по религиозным и юридическим вопросам еврейской жизни считалось решающим в пользу любого спорного вопроса, тем более, что большинство кастильских, арагонских, валенсийских раввинов были учениками Шломо Галеви. Он не раз выступал посредником при заключении больших сделок между кастильскими евреями и английскими, фланрскими, германскими купцами;  не брезговал столь выдающимися мозгами и Хуан II, он, как минимум – дважды, посылал бургосского раввина с дипломатическими миссиями в Англию. На сем простая и бесспорная часть его биографии заканчивается, начинается историческая развилка, биографическая и посмертная.
В 1390 году, в бургосском соборе, перед которым мы с вами стоим, в присутствии большого собрания горожан этот выдающийся член еврейской общины сам крестился и крестил пятерых детей (жена отказалась). Шломо Галеви стал Пабло де Санта Мария. Соответственно, для еврейских историков старой формации он больше не представлял интереса и отношение их к нему не нуждается в комментариях; в католической же литературе его еврейское прошлое упоминается мимоходом, а главный упор делается на вкладе выдающегося мыслителя в апологию христианства. Что до вашего покорного слуги, интуиция сразу подсказывала ему, что для разгадки бургосский могендовида потребуются оба, и Шломо Галеви и  Пабло де Санта Мария.


Численность бургосской общины на момент начала погромов неизвестна, только разрозненные сведения об уплате ею специальных налогов и поборов; так в 1290 году она внесла в королевскую казну 110, 000 мараведи, а в 1474 – всего 700, т.е. почти в 160 раз меньше.  Частично разницу можно объяснить неистовотью погромщиков, убивавших всех, попавшихся под руку и забиравших все, на что упал глаз. Концы, однако, не сходятся...  Не то, чтобы кастильские короли любили евреев, но они их весьма ценили: как ни дороги были венценосному сердцу вопросы веры, другой такой безотказной дойной коровы в их владениях не было и не предвиделось до второго пришествия, и она была ценнее козла отпущения, посему они держали евреев под личной опекой, и, сдается мне, прими события в Бургосе столь катастрофические масштабы, король каким-то образом вмешался бы в них. О чем нам четко и недвусмысленно говорит  разница в налоговых ведомостях между 1290 и 1474 годами? Только об одном: евреев в Бургосе стало мало. Испанские историки объясняли  этот факт тем, что главный раввин города Шломо Галеви не только сам крестился, но и уговорил, убедил перейти в новую веру большинство членов общины и тем спас от людей от неминуемой гибели;
также склонен трактовать его и Бенцион Натаньяху. (Сегодня он ходит в отцах нынешнего премьер-министра Израиля, хотя правильнее было бы говорить о Натаньяху-младшем как о сыне одного из величайших еврейских историков всех времен; его magnum opus “The Origin of the Inquisition in Fifteenth Century Spain”/ «Происхождение инквизиции в Испании XV века» должен войти в обиход каждого образованного еврея и, если не хватает на полках места для 1,400-страничного тома, рекомендую выбросить популярную макулатуру по еврейской истории и поставить книгу на ее место – это выдающийся труд выдающегося ума). Натаньяху предполагает, что накануне решающих событий раввин собрал общину, рассказал ей о последних новостях из Андалузии, где погромы были особенно кровавыми и постарался убедить свою паству, что сопротивление – ряд косвенных фактов свидетельствует о том, что еврейская община Бургоса была хорошо вооружена – приведет к страшным жертвам. Согласно испанскому хронисту, первоначально большая часть общины готова была скорее бежать из города, оставив все имущество, чем креститься, но Галеви сумел их в конце концов переубедить; те же, кто не захотел отказываться от веры отцов, как говорится в хронике, «жили в ужасающей нищете, отдавая впоследствии все, что у них имелось, покровителям-сеньорам». После погромов еврейский район Бургоса скукожился до пары кварталов. В пользу подобного понимания событий говорит также то, что полвека спустя, когда испанская инквизиция стала той могущественной силой, из-за которой память о ней жива по сей день, изо всех кастильских городов Бургос и Толедо пользовались наибольшим ее вниманием, ибо собственно немногочисленные иудейские подданные короны,  продолжавшие поклоняться в гетто своему невидимому Б-гу, ее мало интересовали, все внимание Священного Трибунала было сфокусировано на так называемых «новых христианах», выкрестах, и в этом смысле Бургос, похоже, был идеальной мишенью.  
Сразу после крещения Пабло де Санта Мария уехал в Париж, где поступил в университет,  получил диплом доктора богословия, какое-то время преподавал в alma mater, но тут опять вмешалась большая история. В Париже бывший раввин возобновил знакомство с бургосским земляком, кардиналом де Луной, послом авиньонского папы при французском дворе, знакомство быстро переросло в дружбу. В ту пору, как должно быть помнит читатель, католический мир переживал болезненный раскол между двумя Папами, один из которых правил своей паствой из Авиньона, а другой из Рима. И надо же было такому случиться, буквально через несколько лет, в 1394 году, авиньонский Папа умер и совет кардиналов избрал на Святейший Престол де Луну, принявшего имя Бенедикта XIII.  Тот сразу же назначил своего друга личным советником по вопросам веры,  в обязанности которого, в частности, входила организация теологических диспутов, в том числе с раввинами влиятельной в королевстве авиньонской общины.  Сомнительно, чтобы во всем тогдашнем католическом мире кто-либо мог сравниться по учености с Пабло де Санта Мария, досконально знавшим не только корпус почти всех существовавших на то время христианских и еврейских священных и теологических писаний, свободно владевшим латынью, греческим, ивритом, арабским, кастильским, немецким и французским языками; самого известного комментатора «Суммы теологии» Фомы Аквинского и арабских философов; по отзыву одного авиньонского раввина, его превосходная речь и убедительная аргументация производили сильное впечатление на аудиторию.  Возвышение Пабло де Санта Мария при новом Папе не прошло мимо кастильского короля, назначившего – как иногда называли ученого – Пабло Бургосского своим послом при Бенедикте XIII;  и, наоборот, французские политики  болезненно отреагировали на такое развитие событий, два кастильца на вершине католической пирамиды, по их мнению, не сулило их королевству ничего доброго и они начали интриги против слабого звена в связке. Папа понял намек и пошел на компромисс - назначил своего друга главным священником при кастильском дворе, с тайной миссией склонить тамошнее духовенство к торжественной присяге  ему,  Бенедикту XIII.  Судя по срокам, Пабло де Санта Мария быстро справился с поставленной перед ним задачей и получил очередное повышение, став официальным послом Папы в Кастилии и епископом Картахены, а в 1405 году поднялся еще выше: новый король сделал его управляющим своей канцелярии, по-нашему, премьер-министром, а также управляющим делами королевского дома.  Три года спустя король послал бывшего раввина послом на церковный съезд в Перпиньяне, созванный  Бенедиктом XIII в рамках очередной попытки разрешения схизмы между Авиньоном и Римом, где он стал автором (явно согласованной с другом) сенсационной дипломатической инициативы: пусть оба папы, римский и авиньонский, одновременно откажутся от титула, дабы съезд избрал нового! Дело закончилось ничем, но для самого прелата оно имело далекоидущие последствия: принц Фердинанд, без пяти минут король Арагона, издалека восхитился красивым  ходом и пригласил Пабло де Санта Мария к себе на службу, ни много, ни мало, губернатором  всех своих владений в Арагоне, Андалузии и Мурсии.  Последующие одиннадцать лет прелат  провел на этом посту, de facto вторым лицом в королевстве. Трудно сказать, насколько политическое и административные поприща были ему по душе - похоже не очень, - а, может, шестидесят пять лет давали себя знать, как бы там ни было, в 1419 году он запросился на покой. Король не без сожаления принял отставку и назначил его – надо полагать, по просьбе самого прелата – епископом Бургоса, где, по словам испанского хрониста, он развил не по годам бурную деятельность на ниве, как мы сказали бы сегодня, благотворительности и искусств.
Он уделял много внимания украшению церквей и в особенности собора. По его инициативе на одной из башен установили первые во всей Кастилии часы, на другой...  Тут мы должны обратиться к исторической хронологии собора.  Доподлинно известно, что строить его начали в 1221 году и в 1230 в нем проходила первая служба. Каким он был, тот первый собор, романским или протоготическим, мы не знаем, судя по архитектурному почерку нескольких сохранившихся деталей, его создателем был – sic! – англичанин, вошедший в исторические анналы (почему-то) под итальянским именем Рикардо. В 1235 году бразды достраивания перешли к мастеру, – sic! – по-видимому, французского происхождения, вошедшему в исторические анналы под испанским именем Энрике, и он придал собору формы французской готики, в ту пору что называется ультра-модерна церковной архитектуры! По завершении энриковских достроек и перестроек собор в 1260 году заново освятили. Следующая стадия приходится аж на середину XV века, когда главным архитектором стал – sic! – немец Ганс из Кельна,  вошедший в исторические анналы под именем Хуан де Колониа, надстроивший в 1442-1458 годах над собором  знаменитые сетчатые шпили и натворивший внутри много-премного красоты, о которой мы поговорим ниже. (Кстати, этот тип башен встречается еще только в великом Кельнском соборе, ... но они были созданы несколькими десятилетиями позднее!).  
Каким боком эта хронология вписывается в нашу историю? Очевидно Ганс из Кельна мог приступить к строительству башен только после того, как здание собора приняло окончательные готические формы, и нет никаких исторических свидетельств о том, что до бесчинств конца XVII века они претерпели серьезные изменения. Пабло де Санта Мария умер в 1435 году, стало быть, могендовид появился в окне собора по ходу эниковской достройки и до прибытия в Бургос Хуана де Колониа, определенно, нет, безусловно, с согласия и одобрения епископа.  По случайной неслучайности или неслучайной случайности витраж нависает прямо над парой кварталов еврейского гетто Бургоса, всего что осталось от части города, где до погрома 1391 года обитала самая большая еврейская община во всех христианских королевствах Иберийского полуострова.  
Почему, спросите вы, я не завершил последнего предложения триумфальным восклицательными знаком? Пусть не точный ответ, но я заработал на мое вопрошание неплохую гипотезу о таинственном могендовиде и, чего греха таить, однажды-таки воскликнул: «Bingo!». Однако, через несколько лет,  разглядывая альбомы готических соборов Европы, я обнаружил  еще один витраж-могендовид, обратился к к книгам по истории готики, из которых узнал, что в XV веке Звезда Давида украшала также соборы Валенсии в Испании, Линкольна в Англии и Базеля в Швейцарии, следы ее прослеживаются в декоративных элементах флорентийской Санта Кроче и ряде других европейских церквей. Ее христианский символический смысл в ту эпоху имел несколько значений:  цифра 6 трактовалась как знак душевной гармонии и шестиконечную звезду называли «печатью Соломона»; она также символизировала единство земного и небесного через человека, целокупность его животной и божественной природы; наконец, некоторые средневековые теологи интерпретировали Звезду Давида, она же Печать Соломона,  как символический комментарий к стиху 1:9 в Евангелии от Иоанна.  
Что ж, наверное, я был не прав, происхождение могендовида в бургосском соборе могло иметь несколько причин. Век живи, век учись...  Однако, через несколько лет мне посчастливилось прочитать старинную бургосскую легенду,  напрямую связывающую происхождение витража с Шломо Галеви/Пабло де Санта Мария – и чаша весов опять качнулась в мою сторону! Почти в то же время мне попалась статья о реставрации валенсийского собора, где мимоходом упоминалось, что под витражом-могендовидом обнаружили более старый, сугубо орнаментальный; историки полагали, что новый витраж сменил старый во время капитальной перестройки в начале XV столетия. Ба, вздернулся я, да это то самое время, когда Пабло Бургосский от имени короля управлял этой волостью и, может, совпадение совсем не случайное!
    Полагаю, читателю, дострадавшему до предыдущего абзаца, пришли в голову те же мысли, которые некогда блуждали и в моей голове... Что возвращает нас к вопросу, а было ли обращение Шломо Галеви искренним, может погромные обстоятельства заставили, а там жизнь пошла другим чередом, но в глубине души...?  Перефразируя гениальную метафору Иммунуила Канта, история сделана из такой крученной древесины, что ничего прямого из нее выстрогать нельзя, как бы прямизна ни ласкала или огорчала наши души. На старости лет, отойдя от дел, епископ начал переписку с другом молодости, Иосифом Халорки, в ту пору сарагосским раввином.  Тот в первом же письме, не скрывая презрения, спросил  напрямик: «Ты крестился потому что искал богатства и славы, хотел водиться с христианскими женщинами?», - но по ходу переписки убедился, что обращение было подлинным, более того, под весом аргументов Пабло де Санта Мария он сам стал колебаться и в 1412 году крестился, приняв имя Иеронима де Санта Фе. Во всех иберийских синагогах по нему справляли Каддиш. А могли авансом заодно и по многим другим еврейским душам, ибо, в отличие от Пабло Бургосского, которого старые еврейские историки облыжно обвиняли в преследовании евреев, Иероним де Санта Фе в своем  рвении против бывших единоверцев переинквизитил саму инквизицию. Бенцион Натаньяху тоже считает обращение истинным, по его мнению,  погромный шквал 1391 года сорвал с ветки перезревший плод, уже едва державшийся на черенке; решающую роль сыграло изучение «Суммы теологии» Фомы Аквинского – пытливый рациональный ум раввина поддался соблазну выстроенной великим теологом грандиозной системы мироздания.   
В дальнейшей истории он известен двумя монументальными теологическими трудами. В первом, «Прибавлениям к библейским комментариям Николая Лирского», он суммировал свои записи-размышления о Священных Писаниях евреев и христиан, Талмуда и учения отцов церкви, которые делал на протяжении всей жизни, во втором,  монументальном  Scrutinitum Scripturarum, он объясняет причины своего обращения, последовательно рассматривает возражения евреев против христианства и опровергает их пункт за пунктом, детально анализирует еврейский трактат, направленный против него лично, объясняет суть католической веры как полную реализацию предсказаний в Ветхом Завете, короче, своего рода средневековые «Былое и думы». Scrutinitum  пользовался немалой популярностью, его шесть раз переиздавали в XVстолетии, известны несколько изданий XVI-го.  
Ну, а в моей памяти Шломо Галеви/Пабло де Санта Мария остался человеком, благодаря которому я на годы погрузился в одну из трагических и прекрасных историй Бургоса.

(Продолжение следует)