Как будто бы доброе дело
Я сделал, что в Харькове жил...
 “Тридцатые годы”, Б.Слуцкий

  
Борис Слуцкий родился не в Харькове, но, в действительности, считал Харьков своей родиной – во всех смыслах: местом, где он рос, нашел самых близких друзей, где он любил и где становился и стал поэтом. И если бы по примеру Петра Вайля, автора книги “Гений места”, попробовать написать о Харькове в этом ракурсе, то гением этого места (мiста) можно было бы назвать Бориса Слуцкого.
        Он действительно  сделал доброе дело тем, что жил в Харькове.  Вошел в харьковскую духовную жизнь, навсегда влился в эгрегор города. Есть выражение, которое стало как бы формулой, - “Харьков – как  форма духовной  жизни”. Это, на самом деле, название статьи, написанной лет двадцать назад талантливым харьковским филологом Виктором Юхтом и опубликованной в журнале “22”, 106. Потом ее напечатали и в других журналах. А тогда сразу и эта статья, и ее название стали знаменитыми. Правда, статья В.Юхта была посвящена памяти Бориса Чичибабина, поэта, который до самого своего конца оставался харьковчанином. Но именно потому,  что статья объясняла суть этой общей и особенной  харьковской духовности, она была и о Слуцком, впитавшем и обогатившем эту духовность. Статья В.Юхта была написана как раз во времена  бурной и массовой эмиграции из Харькова  – ведь почти четверть города уехала за несколько лет. Подумалось, что ведь и  Слуцкий по нынешним понятиям оказался бы тоже эмигрантом, потому что он еще до войны уехал в Москву. Но тогда это еще не считалось  эмиграцией. Вспоминаются  строки Чичибабина:  “...я с родины не уезжал, за что ж ее лишен”. Да,  он не уезжал.
        Но Борис Слуцкий, хоть и уехал “с родины”, все же  харьковчанином оставался всегда. Прежде всего, он никогда не стеснялся этого и не скрывал своего привинциального происхождения, как и своего еврейства. А о Харькове он написал столько стихотворений,  что тут понятно -  не от Харькова он уехал, а были у него на то другие серьезные причины. Но свои детство и юность Слуцкий связывал только с Харьковом. Так что если бы поэт Слуцкий жил в древние времена, то его, возможно,  называли бы так, как принято было называть знаменитых  поэтов и философов тех времен   – их звали не только по имени, но и по месту. Вроде Аполлония Родосского и  Иисуса из Назарета.  А поэта Бориса Слуцкого да еще при такой распространенной на Украине фамилии  (См. его стихи “Однофамилец”) полнее и правильнее было бы называть русским поэтом Борисом Слуцким из Харькова.
           Харьков Бориса Слуцкого разный и многогранный.Он крепко вошел с биографию Слуцкого и с ним неразделим. И ни один поэт не оставил в стихах столько узнаваемых картин  этого города – ярких, иногда страшных и очень точных. Вот одно из них, довольно редко публиковавшееся и не выложенное в Интернете.

МУЗЫКА НАД БАЗАРОМ


Я вырос на большом базаре,
                                           в Харькове,
Где только урны
                            чистыми стояли,
Поскольку люди торопливо харкали
И никогда до урн не доставали.

Я вырос на заплеванном, залузганном,
Замызганном,
Заклятом ворожбой,
Неистовою руганью
                               заруганном,
Забложенном
                         истовой божбой.
Лоточники, палаточники
                                               пили
И ели,
            животов не пощадя.
А тут же рядом деловито били
Мальчишку-вора,
                          в люди выводя.

Здесь в люди выводили только так.
И мальчик под ударами кружился,
И веский катерининский пятак
На каждый глаз убитого ложился.

Но время шло – скорее с каждым днем,
И вот –
              превыше каланчи пожарной,
Среди позорной погани базарной,
Воздвигся столб
                             и музыка на нем.

Те речи, что гремели со столба,
И песню –
                     ту, что со столба звучала,
Торги замедлив,
                              слушала толпа
Внимательно,
                           как будто изучала.
И сердце билось весело и сладко,
Что музыке буржуи – нипочем!
И даже физкультурная зарядка
Лоточников
                     хлестала, как бичом.

     Описать такую беспощадно правдивую городскую картину, в действительности, и было одним  из  “добрых дел” для Харькова. Кто бы еще на такое решился? И эти стихи с их, казалось бы, ничтожной темой о том, как музыка из репродуктора на базаре делает этот человеческий террариум чище и светлее, вызывают в памяти другие стихи о музыке: невероятно, но ведь они явно перекликаются с “Концертом на вокзале” Мандельштама. ( У Мандельштама в его прозе есть глава с похожим названием, описывающая эти концерты. Она называется ”Музыка в Павловске”).
      Осип Мандельштам так начинает свои стихи: “Нельзя дышать и твердь кишит червями и ни одна звезда не говорит...”  Известно, что это один из его диалогов с Лермонтовым, ведь на самом деле, огромная часть русской поэзии стала  долгим  разговором с Лермонтовым, с его “Выхожу один я на дорогу...” Стихи Мандельштама написаны в 21-ом году, в разгар войны,  террора, голода и  нищеты, после смерти Блока и расстрела Гумилева. И потому в ответ на Лермонтовскую мировую гармонию Мандельштам описывает ад, царивший тогда в России. И только музыка спасала, эти Павловские концерты еще продолжались – только здесь оставалась гармония,  и она была выше и над всем, даже над “твердью, кишащей червями”, и над неговорящими звездами:
        Но видит Бог, есть музыка над нами...
        Слуцкий несомненно знал эти стихи и он как бы продолжил цепочку, он описал ситуацию, сложившуюся  через еще одно десятилетие. И где – на харьковском Конном базаре! И это после Павловска! Что же здесь происходит: музыка, которая в 21-ом  могла гармонизировать и как-то склеивать полуразрушенный мир (“...и снова паровозными свистками разорванный, скрипичный воздух слит”), в детские годы Слуцкого снова каким-то образом возносит и очищает. Но кого! В “Музыке над базаром” уже не твердь кишит червями, а  весь базар похож на скопище червей - “Среди позорной погани базарной...”. Конечно, у Мандельштама и музыка  бьла другой  – в великолепном здании Павловского вокзала проходили  концерты лучших оркестров Петербурга. Концертный зал Павловска называли первой русской филармонией, музыкальным оазисом Петербурга. Здесь выступали  выдающиеся дирижеры, пел \
Ф. И. Шаляпин. А у Слуцкого и слушатели другие: Дорогие радиослушатели! - так в советские времена начинались радиопередачи. Валерий Тараканов, харьковчанин, тонкий знаток поэзии, так написал об этих стихах Слуцкого: “Узнаваем старый базар. Со всеми его прелестями. Художника формирует реальная жизнь - базар, армия, тюрьма, а не вымышленная. Но что значит, "я вырос на большом базаре"? Наверное, метафора. Так же примерно можно прочесть и у Люси Гурченко в её "Взрослом детстве", но та действительно росла в 2-х этажном домике на Клочковской (дом 34, кв.2), практически рядом с базаром. Дом этот теперь снесли и на его месте шумит "БАЛКА" - харьковский книжный рынок на Клочковской. Сам я вырос вдалеке от Харькова, но и там был “базар”, а у базара - столб с громкоговорителем ("Воздвигся столб и музыка на нем"), оравший с шести утра и до 23-х. В том числе и "Утреннюю гимнастику под руководством Вячеслава Гордеева" - (“И даже физкультурная зарядка//Лоточников хлестала, как бичом”), и "разучиваем новую песню" (каждое утро начиналось с исполнения песни фольк, потом зачитывался её текст и так повторялось каждый рабочий день, а следующую неделю учили какую-нибудь другую песню такого же веса и расцветки) - всё это входило тогда в обязательную радиопрограмму для стандартного среднесоветского гражданина. Нет, конечно, были там и стоящие передачи - читали классику, был "театр у микрофона" или передача "для тех, кто в море". "Музыка над базаром" сохранила этот мир, мирок. Этот морок”.
       Но, всмотритесь, после мандельштамовской величественной трагедии “Музыка над базаром” Слуцкого описывает тоже трагедию и ничуть не меньшую – народную трагедию: все безнадежно разрушено, осталась только музыка из радио. Правда, во времена Мандельштама умы и души слушателей оставались еще чистыми и способными к восприятию Шопена, ко времени Слуцкого изменились уже и люди, и музыка.
Борис Слуцкий ушел на фронт в начале войны и провоевал все четыре года. Был ранен на Смоленщине, а весной 1943- го участвовал в кровопролитных боях на Харьковском направлении, он освобождал Харьков.Он был воином и поэтом, но все же не одновременно, не поэтом-воином – на войне он занимался войной и за всю войну написал единственное стихотворение “Кельнская яма”, которое  само по себе было соприродно  войне. Никакая другая работа не способна остановить у поэта творческий процесс и только война прекращает поток стихов.
Так, когда-то  Николай Гумилев сказал известную фразу по поводу мобилизации в армию Александра Блока. Когда началась война 14-го года, Николай Гумилев пошел воевать добровольцем. Он был уже в военной форме, когда они сидели в ресторане Царскосельского вокзала – он, Ахматова и Блок. Блок был тоже в военной форме. Попрощавшись с Блоком, Гумилев сказал: ”Неужели его тоже пошлют на фронт? Этот же все равно, что жарить соловьев”. И было это сказано отнюдь не импульсивно. Скорей всего, это было продолжением размышлений Гумилева о поэте-воине – вообще. Могут ли вообще совместиться военная доблесть и настоящая поэзия?  Правда, применительно к себе он, кажется, такого вопроса не ставил. На самом деле, многие русские поэты были еще и отважными воинами: Грибоедов служил в кавалерии, а еще Денис Давыдов, и Лермонтов... Тут, конечно, все зависит от характера человека. Но вот о Слуцком, например, невозможно сказать, как о Блоке – “жарить соловьев”, но и писать на войне он не смог. Войне, как и поэзии, он отдавал всего себя. Так что, возможно, Гумилев был в каком-то смысле прав.
        Все свои стихи и прозу Слуцкий написал уже после войны. В них десятки трагедий, незабываемых характеров – есть реальные  и детальные картины, а есть только контуры лиц и событий, как карандашные портреты или даже только штрихи к ним, а вместе –  сага из общечеловеческой истории.
        Одна из его историй в прозе, которая описывает события военного времени, тоже связана с Харьковом. Этот рассказ входит в книгу Слуцкого “О других и о себе”, в главу “Евреи” и называется ”Рассказ еврея Гершельмана”. Начинается он так: “Однажды утром ко мне подошел невысокий, сухой человек. Его серый госпитальный халатец скудно прикрывал солдатское звание. Он обратился ко мне с неслыханной просьбой: “Товарищ капитан, разрешите рассказать вам свою жизнь”. Через пять минут мы уже сидели под дальним кустом и рядовой Гершельман, оглядываясь по сторонам, начал рассказ”. Он рассказывал о том, как попал в плен и как из плена был отпущен, потому что удалось скрыть, что он еврей. С документами украинца он отправился в Киев, где жил до войны с семьей. В  оккупированном Киеве опасность подстрегала его на каждом шагу – почти все встретившиеся ему знакомые, кроме одного старика, грозились сдать его немцам как еврея, причем с огромным личным энтузиазмом и наслаждением: “Я уже спускался с лестницы..., как вдруг на меня бросилась женщина, знакомая, жившая в этом же дворе. “ А, еврей, - закричала она, - за барахлом пришел, в гестапе твое барахло! -  и крикнула мальчишке во двор, чтоб бежал за немцами жида забирать...”... По лестнице уже бежал дворник, и я вырвал у нее рукав, ударил по лицу и выпрыгнул из окна, со второго этажа, побежал по улице. За мной гнались дворник, соседка и мальчишка и кричали:”Жид! Жид! Держи жида!” Гершельзон был вынужден уйти из Киева и пошел в Харьков И вот здесь Слуцкий открывает еще одну страницу истории Харькова, оккупированного, голодного, развращенного  и антисемитского.”Пусто было в Харькове. Я заходил в дома. Звонил. Обрывал ручки – так, что все три этажа гудели, как от колокола.Из какого-нибудь чердака выползала старушка, шептала:” все уехали...” или “Все посажены”, или “Всех в овраг стащили”.
       В Харькове жила теща Гершельзона, но даже она его не пустила ночевать, а сын ее пригрозил пойти заявить в полицию. Потрясла солдата и  встреча с директором большой харьковской типографии, где сам Гершельзон прежде служил. Он “поведал мне мысли, самые важные из тех, что он выносил за последние три месяца”, - продолжал свой рассказ Гершельзон. “Я понял, что немцы пришли сюда не на годы. Навсегда. Сопротивляться им бесполезно и неправильно.С ними надо жить. Конечно, вам как еврею это трудно. А я решил окончательно – иду работать в управу,” - вот к чему пришел Савелий Андреевич, бывший начальник, директор типографии. И Гершельзон продолжал: “Я смотрел на этого упитанного, хорошо одетого человека и думал: “ Мы долго работали вместе, и ты был главнее меня, и мне казалось, что это потому, что ты украинец, а я еврей. И при встрече я кланялся тебе, а ты слегка кивал головой. И сейчас я ничтожный из ничтожных, щепка в море, паршивый еврей, но я больше тебя и честнее, Савелий Андреевич”. И я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: “Не исключено, что дела у советской власти обернутся не так, как вы предполагаете!”
         Несомненно, что Слуцкий нежно любил Харьков и харьковчан, но все же он не остановился перед тем, чтобы показать и такую позорную, но правдивую страницу в истории своего города. Да, и таким был наш Харьков.
       Петр Горелик, друг Слуцкого и тоже харьковчанин, рассказывал, что Борис в детстве часто читал ему вслух стихи, отбивая при этом такт рукой. Здесь же, в Харькове, Борис занимался вместе с Кульчицким в литературной студии при харьковском Дворце пионеров, а его стихи были опубликованы в одном из альманахов студии. Правда, родители не оценили поэтических устремлений сына. Семья жила впроголодь: отец, мелкий служащий, лелеял мечту о сыне-юристе, мать, преподаватель музыкальной школы, о сыне музыканте. Она водила сына в музыкальную школу, а он сопротивлялся этому изо всех сил. Об этом периоде жизни поэта написано еще одно его стихотворение  и оно, конечно, о Харькове.

МУЗШКОЛА ИМЕНИ БЕТХОВЕНА
В ХАРЬКОВЕ

Меня оттуда выгнали за проф,
Так называемую, непригодность.
И все-таки не пожалею строф
И личную не пощажу я гордость,
Чтоб этот домик маленький воспеть,
Где мне пришлось терпеть и претерпеть.
Я был бездарен, весел и умен,
И потому я знал, что я - бездарен.
О, сколько бранных прозвищ и имен
Я выслушал: ты глуп, неблагодарен,
Тебе на ухо наступил медведь.
Поешь? Тебе в чащобе бы реветь.
Ты никогда не будешь понимать
Не то что чижик-пыжик - даже гаммы!
Я отчислялся - до прихода мамы,
Но приходила и вмешивалась мать.
Она меня за шиворот хватала
И в школу шла, размахивая мной.
И объясняла нашему кварталу:
Да, он ленивый, да, он озорной,
Но он способный: поглядите руки,
Какие пальцы: дециму берет.
Ты будешь пианистом: - Марш вперед!
И я маршировал вперед. На муки.
Я не давался музыке. Я знал,
Что музыка моя - совсем другая.
А рядом, мне совсем не помогая,
Скрипели скрипки и хирел хорал.
Так я мужал в музшколе той вечерней,
Одолевал упорства рубежи,
Сопротивляясь музыке учебной
И повинуясь музыке души.

В этих стихах Слуцкий одной строкой описал один из прелестных уголков Харькова – улицу Культуры и на ней небольшой дом, особняк, так и написал, “...чтоб этот домик маленький воспеть”. Так умел “воспевать” только Слуцкий, без лишних эпитетов и сравнений.Он просто взял одно слово, как бы выпадающее из стиля всего стихотворения, - одно слово - ”воспеть”.И больше ничего не надо, не надо воспевать – уже воспел. И что – школу, которую сам  же  ненавидел. Значит, не школу эту, а красоту ее воспел, гармонию этого уголка в Харькове. Школа и сейчас стоит на улице Культуры и многие  харьковчане помнят и любят это место. Не улица, а аллея старых мощных тополей. А перед особняком-школой небольшая площадь, выступающая мысом  и завершающая пространство улицы. В стихах изложена обыкновенная история, такая ситуция складывалась в детстве у многих харьковчан – родители принуждают ребенка учиться музыке, а тот не хочет, сопротивляется. Все, конечно, так, но Слуцкий объясняет свою неудачу с музыкой иначе: “Я знал, Что музыка моя - совсем другая”. И еще: перечитайте последние четыре строки. Для Бориса Слуцкого это был серьезнейший момент биографии, когда он интуитивно выбрал для себя музыку поэзии и не стал пианистом. К слову сказать, история русской поэзии знает несколько похожих  примеров. У Бориса Пастернака был период, когда он выбирал между музыкой и поэзией, Марину Цветаеву мать готовила в пианистки. Но Слуцкий, интуитивно, конечно, и еще в детстве бесповоротно ушел из музыки, он никогда не стоял перед серьезным выбором, как Цветаева и Пастернак.
         Харьковчанин Борис Слуцкий был поэтом большого масштаба. Бродский, считавший себя его последователем, говорил: “Слуцкий почти в одиночку изменил тональность послевоенной русской поэзии. ... Ему свойственна жесткая, трагичная и равнодушная интонация. Так обычно говорят те, кто выжил, если им вообще охота говорить о том, как они выжили, или о том, где они после этого оказались...”
Говорят, что Бродский часто читал наизусть “Музыку над базаром” Слуцкого.
        В Харькове, где много улиц названы именами великих и достойных людей, но не имеющих отношения к Харькову, и по сей день нет улицы Слуцкого. А ведь Слуцкий был не только поэтом, написавшим десятки стихотворений о Харькове. Он и освобождал Харьков от немцев в 1943 году. Улица Бориса Слуцкого вместо какой-нибудь, например, улицы Октябрьской революции была бы в Харькове очень уместна. А лучше было бы назвать его именем улицу недалеко от того места, где Слуцкий жил в детстве, возле Конного базара.