Я слушаю рокоты сечи
И трубные крики татар.
Я вижу над Русью далече
Широкий и тихий пожар.
А. Блок

... Время шло, семья Сысоя увеличивалась, рождались дети, Василько и Пронька взрослели, ютиться всем в тес¬ной землянке становилось невмоготу. Сысою, который, благодаря своему великому умельству строить корабли, превратился из раба в полузависимого от хозяина, было дозволено заложить себе дом. В безлесной, выжженной солнцем степи не росло ни деревца. Пришлось чуть ли не год возводить жилье из сырцового кирпича. Строились на хозяйской земле, там же, где за высоким глинобитным дувалом располагались землянки рабов. Дом вышел на славу, не хуже, чем у самого Салчея.
Старики-соседи, знавшие жадный, завистливый нрав хозяина, предупреждали Сысоя, чтоб не слишком усердствовал, но тот не внял их советам и вскоре пришлось ему пожалеть горько. Когда дом был готов, Салчей несколько раз обошел вокруг строения, прищелкивая языком, качал чалмой на шарообразной голове, приговаривал:
- Карош дом, якши дом. Мне нравится, Сысойка, очень нравится. Ты, наверное, хочешь подарить его мне? А? Хочешь? Ха-ха-ха!.. — И при этом жирные щеки хозяина тряслись в едком смешке.
Сысой в оцепенении молчал, потом стал просить его, клялся, что построит для него другой дом, но хозяин был неумолим. Тогда Сысой решил идти просить защиты у православного епископа сарского Матвея. В Са¬рае, где было много русских невольников, куда приезжали торговать русские купцы и являлись по ханскому вызову русские князья, еще в 1261 году было образовано право¬славное епископство. Матвей посочувствовал Сысою, однако заступиться не мог, да и не захотел. Пришлось Васильку и Проньке перебираться в соседнюю землянку - невольничье общежи¬тие. Отрокам уже шел шестнадцатый год, полуголодное существование и тяжкий труд не могли не сказаться - оба были худющими, все ребра наперечет.
В том же году в Сарай приехал великий князь Москов¬ский Дмитрий Иванович. Между ним и Михайлом Твер¬ским по-прежнему шла тяжба за великое княжество Вла¬димирское. Князь Дмитрий привез большую дань, которую собрал не только в своем, но и в удельных княжествах, зависимых от Москвы. Он преподнес богатые подарки Мамаю, ханам и ханшам и даже выкупил за десять тысяч серебря¬ных рублей сына Михаилы Тверского Ивана, которого дер¬жали заложником в Орде. Поездка в Сарай оказалась успешной - Мамай подтвердил, что ярлык на Владимир принадлежит Москве.
С той поры Василько и Пронька потеряли покой и вовсе. Дмитрий Иванович жил в Сарае чуть не с полгода. Отроки часто видели, как он в сопровождении князя Андрея Ростовского, ближних бояр и княжеских дружинников про¬езжает из своего жилища в ханский дворец Аттука Таша. Московские воины в шлемах с высокими шишаками, в тем¬ных кафтанах на крепких, ухоженных конях настолько завладели воображением отроков, что ни о чем другом, кроме как о бегстве из ненавистного Сарая, они не могли думать…
В Орде проживало много русских невольников. Одних захватили во время набегов, другие попали в рабство за долги, третьих продавали сами же русские князья, угонявшие «вражеское» население при междоусобицах, были и такие, которых приводили новгородские разбойники-ушкуйники. Все они мечтали возвратиться на Русь, но это уда¬валось немногим. Иногда выкупали пленников князья, чтобы заселить свои пустующие земли, иногда – купцы. Но убежать и добраться до родной земли было делом почти невозможным. Надеяться на то, что их кто-то выкупит, отрокам не приходилось - случаи эти в последние годы были очень редкими. На побег они тоже не решались. И тогда Василько предложил Проньке вступить наемниками в
ор¬дынское войско, чтобы потом перебежать к своим. Наемни¬чество в Орде водилось. Во время Батыева нашествия и сразу после него русских, как и другой покоренный люд, враги насильно заставляли служить в своих полчищах, Но те¬перь, спустя сто с лишним лет, это стало делом добровольным. Увы, Василько и Пронька были рабами, Салчей запросил за них столько, что вербовщики отказались...
Отрокам, однако, в конце концов повезло. Когда Василько и Сопрон стали, подобно отцу, умельцами в карабельном плотницком деле, Салчей взял их с собой в Бул¬гары. Отправились туда на недавно построенном ими стру¬ге. Правители Булгар Асан и Меметхан, получив
дозволе¬ние от Мамая, задумали сооружать в своем городе ладьи и струги. Но едва Салчей с корабелами приплыл в Булга¬ры, город неожиданно осадили московские полки под на¬чалом воеводы князя Дмитрия Боброка-Волынца. Под стенами произошла битва, Асан и Меметхан были розгромлены, москвичи захватили город. Среди пленников, освобожденных из неволи, были Василько и Сопрон. Они утаили, что хорошо знают плотницкое и столярное ремесло. Годы полуголодного рабского существования ожесточили их, они жаждали отомстить за муки в Орде. Москва готовилась к схваткам с ордынцами - впереди было Куликовская битва. Парни умели ездить верхом (отрока¬ми Салчей часто посылал их в степь пасти свои стада), они отменно владели саблями и луками (пастухам нередко приходи¬лось обороняться и от четвероногих и от двуногих хищни¬ков), наконец, хорошо знали татарский язык. Вот и взяли обоих в великокняжью дружину...
В Тарусу Василько и Сопрон попали уже после Кули¬ковской битвы. Вместе с московскими ратями и полками других русских земель против Мамая выступили дружина и ополчение Тарусского князя Ивана Константиновича. Большая часть тарусцев погибла, сражаясь на Куликовом поле. Узнав, что Василько и Сопрон - тарусцы, сын пав¬шего князя тарусского Константин уговорил великого князя Дмитрия Донского отпустить их на отчую землю.
Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Василька и Сопрона угнали в Орду. За эти годы Таруса подвергалась набегам крымчаков и золотоордынцев, мор неоднократно опустошал тарусскую землю. На том месте, где стояли когда-то избы родителей Василька и Сопрона, воздвигли монастырь, огороженный высокой дубовой стеной. Ни мо¬нахи, ни жившие теперь вокруг обители монастырские трудники ничего не знали о судьбе матери Василька и его сестер, не нашел своих родителей и Сопрон. И всё же они остались на Тарусчине, вступили в дружину нового Тарус¬ского князя Константина и пошли служить дозорными на порубежье...
Василько уже изрядно углубился в ночной лес, но про¬должал ехать, почти на ощупь проби¬раясь между могучими дубами в густых зарослях подлеска. По мере того, как порубежник удалялся от острога, он успокаивался, исчез страх, овладевший было им, что снова попадет в полон к татарам…
«Лишь Божья воля помогла спастись!», – обрадованно думал Василько, но его всё больше разбирала усталость, туманилась голова, слипались веки.
«Надо остановитья и отдохнуть, - борясь со сном, ¬думал он, и вдруг насторожился: ордынский конь под ним неожиданно всхрапнул, замотал головой. – Конь явно кого-то учуял!», - мелькнула догадка; остановил жеребца, прислушался.
Ночную тишину дубравы не нарушал ни один подозрительный звук, конь, казалось, тоже успокоился... «Должно, почуди¬лось ему что-то», - решил порубежник и снова расслабился, захотелось спать еще больше. Василько уже хотел спешиться, но вдруг кто-то набросился на него сзади, стащил с коня и повалил на землю. Он пы¬тался вырваться, однако нападавший был сильнее, к тому же ему на помощь подоспели другие. Обезоруженный и связанный по рукам и ногам порубежник лежал на траве; рот ему заткнули кляпом.
«Господи, опять не уберегся!..», - его охватило неистовое отчаяние; тщетно стараясь освободиться, он стал судорожно извиваться в траве.
Кто-то наступил ему на грудь огромным сапожищем, придавил к земле, да так, что кольчуга больно врезалась в грудь. Василько застонал.
- Вишь, какой ярый! - прогудел над ним кто-то.
- А ты прижми его покрепче, чтоб аж кишки вылезли! - громко рассмеялся другой.
Василько вначале даже не понял, на каком языке гово¬рят мучители – от неожиданности, от страха русский и татарский перемешались в голове. Но уже в следующее мгновение к нему вернулась способность мыслить, догадался, что попал к своим…
«Свои не свои, но - русские!..», – и надежда снова овладела его сердцем. - Видать, лесные тати захватили. И то слава Богу, лучше смерть от душегубцев, чем клятый татарский полон!..»
- Зажги-ка, Никитка, факел! - приказал грубый го¬лос, и Василько тут же почувствовал, что ногу наконец сняли с его груди. - Поглядим, кого поймали!, – молвил он, склонившись над пленником, - Вроде бы не татарин..., - недоуменно протянул он.
- А конь-то?
- Мало ли чего.
Порубежник напряженно прислушивался к их разгово¬ру, теперь ему даже казалось, что он слышит знакомые голоса.
- Что так долго, Никитка?
- Сейчас!
Раздались удары кресала, потянуло запахом тлеющего трута. Факел вспыхнул.
- И вправду, наш!, - удивленно воскликнул Никитка, поднося огонь поближе. –Да это ж наш старшой по дозору.
Василько глядел на лица обступивших его, и радость всё больше охватывала его. Вокруг стояли порубежники из ост¬рога, а огромный сапожище, который только что наступал ему грудь, принадлежал его названному брату Проньке.
«Пленника» сходу развязали, вынули изо рта кляп. В ответ на его ругань, кмети в смятении только качали головами, другие прятали усмешки в бороду. Больше всех сокрушался Пронька-Сопрон, громко вздыхал, приговаривал:
- А, ну, вдарь меня, Василько, вдарь дурня! Надо же, не познал братца… - И подставлял тому для удара свое крупное, густо заросшее усами и бородой лицо.
Наконец утихомирились. Час был поздний, и все, кроме дозорных, улеглись на ночлег в лесу...
Василько проснулся рано, лишь начинало светать. Словно каменные столбы, вырисовывались могучие лесные великаны - дубы, на ко¬торых не шевелился ни один листок. Всё вокруг казалось таким величавым, надежным, что, может быть, впервые за долгие годы в душе воина ненадолго воцарился по¬кой. Так бывало в далеком детстве, когда, проснувшись поутру, затаишься и через полуприкрытые веки наблю¬даешь за хлопочущей в избе матерью...
Василько чувствовал себя почти счастливым, даже размечтался, что как хорошо было бы отличиться в сражениях, чтобы Тарусский князь Константин наградил его серебром, а тогда он сумел бы выкупить из ордынского рабства отца, его жену, что заменила ему с Пронькой мать, своих сводных братиков и сестричек, родившихся в неволе. Понадобится много серебра, но он за верную службу получит их. А потом станет строить с отцом и Пронькой ладьи и струги для князя. И впервые почувствовал, что его потянуло к мирному житью-бытью.
Просыпались кмети, шли к речке умываться и поить лошадей. Почти все порубежники сберегли своих коней и оружие, но многие были без щитов и шлемов, а некоторые даже ранены. Отряд состоял из остатков двух сто¬рожевых станиц, дозоривших в степи, и тех, которым удалось спастись после схватки с татарами при обороне острога.
Сопрон поведал Васильку, что схватка с татарами произошла вблизи стен крепостцы. Обе станицы - та, что возвращалась из дозора, и та, что шла ей на смену, встретились недалеко от переправы через Упу. Крымчаки Бека Хаджи вынырнули из тумана, густой пеленой окутавшего утреннюю степь, словно с неба свалились. Закипела битва. Врагов было много больше, чем порубежников. Теснимые ордынцами они стали отходить к Упе, чтобы перейти вброд обмелевшую степную речку. Если б не туман, вряд ли им удалось пробиться к острогу. Крымцы не собирались нападать на крепость, но, когда по наказу острожного воеводы были открыты ворота, чтобы впустить своих, они на их пле¬чах ворвались внутрь укрепления. Дюжинам двум порубежников удалось отбиться и скрыться в лесу. Позже к ним присоединились еще несколько человек, ускакавших ранее в степь.
Начальным над собой воины признали Василька, он был единственным из уцелевших десятников. Отряд решил пробираться в Тарусу, чтобы присоединиться к дружине князя Констан¬тина.

ГЛАВА 16

Ущербная луна тускло освещала двоих, которые, хватаясь за росшие по обрывистому склону кусты, осторож¬но спускались в Мешалку - крутой, глубокий овраг, обра¬зованный руслом давно высохшего ручья. Наконец они добра¬лись до дна оврага и зашагали по направлению к речке Наре, скупо блестевшей неподалеку. Через несколько десятков шагов передний остановился и, приложив руки ко рту, заухал, подражая сычу. Из темноты
отклик¬нулись. Зашелестела листва кустарника, оттуда вышли люди.
- Ну, что там, Клепа? - нетерпеливо спросил атаман лесовиков.
- В Серпухове никого нет.
- Верно, никого - ни ордынцев, ни горожан. Одни псы да воронье. А град выжгли дотла поганые, костяная игла им в..! Только обители божьи целы, да и то всё пограбили там...- затараторил Митрошка.
- Выходит, и еды там не сыщешь?.. - огорченно протянул кто-то.
- Поищем, так сыщем. Чай, у святых отцов должно быть припрятано в тайниках, - молвил Гордей и торопливо добавил: - Вот что, молодцы, надо идти, пока светать не начало.
Поднимались молча, слышалось только тяжелое дыха¬ние людей и шум осыпающейся земли. Выбравшись из оврага, ватажники оказались в глухом лесу, вплотную подступавшем к склонам. Дальше их повел Митрошка. Уверенно раздвигая руками ветки, он некоторое время продирался напрямик через кусты и вскоре, отыскав стеж¬ку, вывел лесовиков на дорогу, ведущую в Серпухов...
Еще не начинало светать, когда ватажники, ежась от хо¬лодного ветерка, подошли к окраине города. Ни крика петуха, ни собачьего лая... Над пепелищем Серпуховского посада тяжелой глыбой нависла тишина. Гарь пожарища и смрад разлагающихся трупов подкатывались к горлу, вызывали тошноту.
- Другой дороги нет, что ли? - недовольно спросил атаман.
- Так завсего ближе, Гордей. Сейчас курган обогнем и к балке, где речка Сернейка течет, выйдем. А там и обитель недалече. Появимся, как с крыши свалимся!, – скороговоркой ответил Митрошка.
- А ежели обойти?
- Можно было и обойти.
- Так чего ж ты, костяная игла!, - сердито выкрикнул вожак - он чуть не подвернул ногу, оступившись в ямку.- Тогда давай в обход!
- Тут и впрямь идти не можно - то об мертвяка споткнешься, то о бревно. Эка куды завел баламут...- под¬держали его остальные.
- Погоди, атаман, - вмешался Клепа. - Митрошка да¬веча сказывал: леший там в ночи меж гор гуляет.
- Тьфу! Тьфу! Тьфу! Нечистого в ночи помянул - беды не обе¬решься, - закрестились ватажники.
- Верно, Гордей, верно! - воскликнул Митрошка. - Истинный крест, шабашит тама на Афанасьевской и Во¬скресенской горах с теми, что за метле летают, - не ре¬шаясь произнести «ведьма», шепотом заключил он.
- Коль так, дело гиблое... - смирившись, буркнул атаман.
Миновав, наконец руины посада, ватажники обогнули большой курган, что темной громадой возвышался справа от них. До нашествия ордынцев на его вершине располагался город, обнесенный высокой деревянной стеной со стрельницами по углам. Но теперь он был сожжен и разрушен. Внизу, в поросшем лесом глубоком овраге, едва слышно шумела Серпейка. Пройдя вдоль речки, лесови¬ки остановились у оборонительной выемки, прорытой меж¬ду курганом и Ильинской горой. Здесь, по словам Ми¬трошки, было удобное место для переправы. Посоветовав¬шись, решили ждать рассвета.
Спустя с четверть часа на востоке, над гребнем леса, появилась узкая серая полоска. Ночной мрак медленно отступал перед нею, меркли золотые искры звезд, побледнел, растаял рог месяца. В туманной дымке стали вырисовы¬ваться очертания двух высоких холмов, прозванных в на¬роде Воскресенской и Афанасьевской горами. Из леса до¬неслась перекличка птиц. Небо быстро светлело, окраши¬ваясь на горизонте в лазоревый цвет...
Некоторое время ватага шла вдоль течения речки Серпейки, пока та круто не повернула к Наре. Лес начал редеть. В просветах между зеленью дубов замелькали белые стены Высоцкого мона¬стыря. Чем ближе подходили лесовики к отлогому холму, на котором стояла обитель, тем чаще встречались им уцелевшие избы. Верные своим привычкам, татары не разрушали домов чужих богов и их слуг. Иногда ватажникам попадались на глаза люди - видимо, трудники монастыря, что жили на его земле. Но, завидев вооруженных, они тут же пря¬тались.
Обойдя почернелые от времени убогие избы и землянки села, звавшегося Сельцом, лесовики поднялись на холм. Снаружи монастыря никого не было, но оттуда из-за каменной ограды, что окружала его, доносилась печальная песня. Под тихий перебор гуслей кто-то пел низким, старческим голосом:
Зачем мать сыра земля не погнется?
Зачем не расступится?
От пару, было, от конного
А и месяц, солнце померкнули.
Не видать луча света белого,
А от духа ордыщского
Не можна крещеным живым быть...
Ватажники молча стояли у монастырской стены - за¬слушались, завоспоминались. Кто месяцы, а кто годы не знал ничего о своих. Но мысль о том, что они где-то недалеко: за день-два, от силы за три, дойти можно, успокаивала, согревала. А те¬перь, когда ордынцы по родной земле гонят, не дай Бог, и не свидишься больше... У сутулого дряблолицего Рудака упал на землю зипун, что был накинут на плечи, а он даже не заметил. Рослый, русоголовый с пригожим лицом Ванька-кашевар сгорбился, голубые глаза заугрюмились, повлажнели. Рыжий Клепа невидящим взором уставился в ограду. Притих даже Митрошка.
Гусляр умолк. На монастырском дворе стало шумно, многоголосо. Атаман поднял голову, скользнул пытливым взглядом по хмурым лицам ватажников, махнув им рукой, зашагал к входу в обитель. Под ногами загремело железо, которым были обиты сорванные с петель ворота. Все вошли в монастырь.
При появлении разбойников монахи и трудники, что, несмотря на ранний час, уже толпились во дворе, остолбенели. Со стра¬хом уставились на пришельцев, на их оружие: мечи, длин¬ные ножи, топоры, ослопы. Те, кто посмекалистей, стали прятаться в кельях или быстро покидать двор. Атаман засопел, нахмурившись, крикнул:
- Чего спужался, люд монастырский?! Чай, не бояре вы, не купцы, лиха вам мы не учиним!
Но его громовой бас только подхлестнул монастырскую братию - теперь уже все ринулись наутек через ворота монастыря.
- Стой! Не беги! Не то впрямь беда будет! - орал Гордей. - Остановите их, молодцы! - приказал он лесови¬кам.
Все, кроме Федора, бросились исполнять его наказ. Атаман смерил порубежника тяжелым взглядом, сердито буркнул:
- А ты чего?
Федор, упрямо стиснув зубы, стоял не двигаясь. Гор¬дей вспыхнул, глаза его от гнева сузились; схватился было за рукоятку меча, но заставил себя вложить его в деревян¬ные ножны, покрытые резьбой, висящие на поясе... Накануне у них с Федором был трудный разговор. Гордей всё еще не терял надежду, что сможет убедить своего пленника пристать к лес¬ной ватаге. Он даже привязался к этому молчуну-острожнику, угадывая в нем наряду с недюжинной силой и упор¬ным нравом доброе сердце. Разве иначе тот бы отпустил его тогда на Кучковом поле?.. Гордея по-прежнему занимал вопрос: что побудило княжеского дружинника сделать это? Но, если спросить прямо, то придется и самому рассказать о себе, а это не входило в намерения вожака. Вчера он едва сдержался, чтобы не поведать Федору об их первой встрече. Вместо этого посетовал на то, что среди лесовиков завелся предатель; стал допытываться не встречал ли Федор кого-нибудь из ватажников в коломенском остроге. Тот лишь пожал плечами - атаман уже спрашивал его о том не однажды. Значит, не приходи¬лось?..

Продолжение следует.