2.   ПОД  АЖУРНЫМИ КУПОЛАМИ


    Описанные в предыдущей главе приключения с витражом-могендовидом застали нас на середине эстакады, уводящей к церкви Св. Николая.  Мы потом заглянем в нее, а пока солнце стоит в зените, –  всегда в помощь, когда речь идет о средневековых строениях! – вернемся к собору и войдем в него...
Впоследствии готическая архитектура стала одной из наших главных страстей: мы посвятили ей несколько европейских путешествий и задним числом  могу сказать - это один из самых интересных и красивых готических соборов, какие я где-либо видел. Тут бы не грех развернуться во всю косую еврейскую сажень и начать сказ об особенностях испанской готики, но - прочь искушение - отмечу только, что традиционное coro – огороженный металлической оградой прямоугольный периметр посреди собора – не позволяет оценить с первого взгляда масштаб его внутреннего пространства, и только через час, полтора, обойдя все часовни и удивляясь, как можно было вместить столько внутрь одного здания, вы улавливаете его истинные размеры. Описывать все подряд нет никакой нужды,  остановлюсь только на главных часовнях.
    Держу пари: девять из десяти туристов, входя впервые в собор, первым делом бросают недоуменный, тотчас же сменяющийся живым интересом, взгляд на роскошный лестничный марш. В соборе?! Да, только в этом и нигде больше, и ведет он в усыпальницу  Педро Фернандеса де Веласко, 2-го графа де Харо и его жены Менсии де Мендоза-и-Фигуроа. Даже, если вы не знаете, кем они были при жизни, имена говорят о многом! Роду де Харо принадлежал город Фриас (набрав на Google слова Frias castle, вы увидите останки могучего кастильского замка) и еще 257 городов и деревень в старой Кастилии, включая обширные владения вокруг Бургоса; имя жены указывает на два знатнейших аристократических клана,  испанский и португальский, владевшими необозримыми  угодьями в обеих королевствах: только монархи были выше и богаче этой семьи. Это объясняет и обилие каррарского мрамора, и роскошные доспехи, определенно работы флорентийских оружейников, ив сен-лоранов и версаччи рыцарского мира Позднего Средневековья, в которых скульптор мастерски запечатлел усопшего.  Граф занимал должность констебля, формально второго после короля официального лица; в мирное время он занимался повседневным администрированием королевства, в военное, – если сам король не выступал в поход, – возглавлял армию. Никакими выдающимися делами Педро Фернандес де Веласко в истории не отметился, но он  участвовал в нескольких войнах с маврами и погиб при завоевании Гранады. Донна Менсия перевезла тело в Бургос и не пожалела средств на создание семейного мавзолея в соборе, где много позже похоронили и ее, рядом с мужем. 
 Но память человеческая коротка и кто, скажите на милость, обратил бы внимание на еще одну, пусть прекрасной работы, надгробную рыцарскую плиту, каких  в испанских церквях  десятки, если не сотни, не придумай гениальный архитектор Хуан де Колониа, он же Ганс из Кельна, в нарушение всех французских готических канонов торжественный лестничный марш?!  И кто бы, войдя в собор, мог наслаждаться созданным им великолепием, если б часовня не освещалась дневным светом через придуманный им, не имеющим  аналога в христианской средневековой архитектуре ажурный купол?! И кто бы, полюбовавшись великолепием часовни, не пошел бы через пару минут восвояси, если б его не остановило, и надолго, retablo гениального скульптора Диего де Силое, сына Жиля, по-видимому, фландрца из Антверпена?! Всякий раз, слыша о не передаваемой по наследству гениальности, я вспоминаю отца и сына Силое.  Никогда не слыхали о таких архитекторе и скульпторе? Так за тем я и привел вас в Бургос. (И без промедленья, сей же момент прошу прощения у Творца за кощунственные «десятки, если не сотни»!  В детстве я бы душу отдал за возможность увидеть могилу настоящего рыцаря, пусть самого захудалого, и еще тридцать лет назад  даже не смел мечтать об этом.  Другим, может, и вольнО забывать, но еврею дОлжно помнить о Египте).
Под другим ажурным куполом находится захоронение самого знаменитого обитателя этих краев всех времен, Сида.  Под этим именем Родриго Диас де Вивар вошел в испанскую историю и мировую литературу.  Он родился неподалеку от Бургоса, в деревушке Вивар, в семье столь мелкой знати, что историки по сей день сомневаются в дворянском происхождении воителя. Отец его служил при дворе, где юный Родриго Диас воспитывался и получил какое-никакое образование.    «При дворе» звучит громко, однако, антураж кастильских королей XI века никоим образом не напоминал версальскую толпу времен Людовика XIV, в него входили, дай бог, пара десятков придворных и полсотни разной челяди, так что происхождение Сида остается под вопросом. Но, без разницы, героем испанского национального эпоса, Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем в одном лице его сделала не голубая кровь, а военная доблесть. Он с юных лет посвятил себя ратному делу, семнадцати лет от роду прославился взятием мусульманской Сарагоссы, а несколько лет спустя в знаменитой битве при Граусе, согласно преданию, вышел на единоборство с мусульманским рыцарем и победил его, за что получил прозвище Кампеадор,  храбрейший). 
Былины, песни и предания приписывали Кампеадору все мыслимые и немыслимые подвиги, о которых пели трубадуры, однако, мы сравнительно немало знаем об историческом  Сиде. Так, в 1067 году он с дружиною взял христианский город Замору и мусульманский Бадахос. Для человека несведущего факт как факт, мало ли в ту пору захватывали и отдавали городов, но сто лет назад, попадись известный французский историк, опубликовавший многолетнее исследование о герое, в руки хоть городской, хоть академической испанской толпе, его б за такую фразу тут же на месте линчевали! Большой вышел скандал, с оскорблениями,  дипломатическими нотами протеста. Он опубликовал многолетнее исследование о герое, в котором писал, что никаким борцом с нехристями Сид не был, а, как частенько водилось в тогдашних военных конфликтах, принимал без различия веры ту из сторон, которая обещала большую долю добычи. «Отдает ли себе отчет подлый французишко, на кого он замахнулся своим гнусным памфлетом, - возопила национально мыслящая испанская общественность, кто угодно, только не наше все!»  Опровергнуть мерзкого шарлатана взялись лучшие историки того времени, однако, француз был прав: после скоропостижной кончины Санчо II, которому Сид присягал на верность, он стал обыкновенным наемником. И то сказать, в ту эпоху слово наемник не несло в себе никакого негативного оттенка.
Загадочная смерть короля тянет на шекспировский ранжир!  Поговаривали, будто он умер не своей смертью, а его отравили находившиеся в богопротивной кровосмесительной связи братец Альфонсо и сестричка Уррака. Санчо умер бездетным, трон перешел к Альфонсо. В «Песни о Сиде» повествуется, как Сид с группой дворян-единомышленников заставил нового короля несколько раз присягнуть на мощах разных святых в бургосской церкви Св. Агаты (будете в Santa Gadea, вспомните об эпизоде), что он непричастен к убийству брата. Никаких документальных свидетельств об этом событии нет, но, примечательно, едва надев корону, новый король отобрал у Сида титул командующего, передал его злейшему врагу воина, а чуть позже, придравшись к самовольному набегу Кампеадора на владения гранадского халифа, уволил его со службы и велел убираться подобру-поздорову из Кастилии.
Оставшись без армейского кола и королевского двора,  Сид подался в Каталонию, но там ему дали от ворот поворот. Зато эмир Сарагоссы встретил христианского воителя с распростертыми объятиями! Вскоре сарагоссцы под командованием нового генерала разгромили каталонское войско, потом пошли войной на Арагон и тоже дали копоти. Тем временем на юге полуострова разразились события, вошедшие в испанскую историю под названием «вторжение Альморавидов». К концу XI века северные христиане успешно продвигались на юг, захватывая одно мусульманское княжество-королевство за другим, среди мавров началась паника и они призвали на помощь единоверцев из современного Марроко.  Те были вояками хоть куда, и довольно скоро показали армиям христианских князей, где прописана кузькина матушка, а в 1086 году в битве при Бадахосе наголову разгромили объединенные силы королей Кастилии-Леона и Арагона.  Призадумался король Альфонсо, запросил пардону у Сида и пригласил его командовать своей армией. 
Похоже, ничего из этого не вышло, ибо через год мы встречаем Сида на противоложном конце полуострова, где во главе христианско-мусульманской дружины  искателей удачи он успешно воюет с валенсийским эмиром, на сей раз под своим собственным штандартом. Он решил отвоевать для себя хороший шмат земли и стать самому себе хозяином - и чем Валенсия хуже Севильи или Сарагоссы?! Валенсии он не взял, в отличие от битвы в чистом поле, когда один вид могучего любимого коня Бабиеки мог навести панику в стане врага и один взмах меча Тизоны решить исход битвы. Осада дело нудное, требовавшее времени, терпения и численного превосходства над осажденными. Но в конце концов эмир пошел на мировую, Сиду достались немалые владения, включая замок, в котором он умер в 1099 году в своей постели. Через три года войско Альморадивов осадило замок, донна Химена бежала в Бургос, прихватив детей и останки мужа. Замок пал и больше столетия находился в руках мусульман.
В музее при соборе находятся  два предмета, принадлежавших Кампеадору, меч и сундук.   Легендарная Тизона появился там сравнительно недавно: десять лет назад группа бургосских предпринимателей выкупила меч за 1,6 млн. евро у старинного аристократического рода, в котором он на протяжении столетий переходил  от отца к сыну, и подарила городу. Анализ металла показал, что меч сделан из дамасской стали, кордовскими мастерами. Читатель может удивиться, причем тут химия и спектрография, если в поэме о Сиде черным по белому написано, что он отнял этот меч у мусульманского правителя? Дело в том, что в ходе формирования национального самосознания в XIX веке Сид поэмы исчез и на его месте появился героический муляж воителя за веру, чистый как слеза младенца, не запятнаный никакими порочащими доброго христианина связями с нехристями. 
Покуда существуют люди, которым не достает собственной самости и они цепляются за коллективную самоидентификацию - национализм бессмертен, и я не думаю, будто родословная Тизоны  даже оцарапает оболочку националистического мифа, поверставшего Сида в борцы против мусульманских оккупантов земли испанской. По иронии, он - одна из самых неподходящих исторических фигур на эту роль. Кампеадор водил войска королей против эмиров и войска халифов против армий королей. Как давно установлено, само его имя, Сид суть искаженное арабское саид, господин; должность, которую он занимал в кастильском королевстве, называлась альферез, главнокомандующий, и не нужно никаких лингвистических познаний, чтобы догадаться из какого языка пришло слово; оба его любимых коня были арабскими скакунами; ну, а теперь и меч. Что до почетного прозвища - оно пришло из латыни, – campidoctor, искуссный воин.  Прах национального испанского героя покоится центре собора, построенного англичанином, итальянцем и немцем, под необычным куполом, мозарабскую (так, мозарабами, называли крещенных мусульман) форму которого Ганс из Кельна блистательно переосмыслил. Обойдя несколько раз собор снаружи, вы непременно обратите внимание и на его несколько странные для готического ГОСТ’а формы, и на рощицы – простите, не знаю русского слова, – pinnacles, каменные столбики с форме стебля цветка, украшающие многие части строения, может быть даже ощутите некое déjà vu: где-то вы уже нечто подобное встречали..., в другой, впрочем, вариации..., ну, да, конечно же, в здании старинной гранадской медресе, только там вместо pinnacles декоративные геометрические фигуры!  К чему-то бишь я? Странным образом все легло в масть! Нигде в Европе я не встречал более космополитического собора, даже миланский не дотягивает до этого уровня, и как символично, что он лежит на столбовой паломнической дороге, по которой на иберийский север столетиями шли двенадесять языцей католической Европы, каждый приносил с собой что-то свое и оставлял частичку в Бургосе.
Зато знаменитый сундук Сида давно прописался в соборе и до сих пор исполняет обязанности главной достопримечательности. С ним связана прелестная история! Собираясь в один из походов, Храбрейший обнаружил, что ему нужны деньги, и обратился к двум бургосским евреям за займом. В заклад он предложил тяжелый, солидных размеров ларец с «семейным серебром», оговорив, что если заимодавцы откроют его, долг аннулируется. Ударили по рукам. Через довольно продолжительное время воитель вернулся, проверил целостность замка и печати, вернул деньги и, уходя, показал содержимое ларца – тот был набит песком. На этом обычно история заканчивается. Подозреваю, однако, долг Сид не вернул и ящик не забрал, в противном случае трудно объяснить, почему в последние годы жизни, составляя завещание, он вписал в него полную сумму старого долга и обязал наследников вернуть его евреям-кредиторам. Донна Химена исполнила волю покойного мужа, о чем в архиве сохранился документ.
Перечитав главу о соборе в книге Джорджа Стрита, я был приятно удивлен тем, что непримиримый пурист готического стиля в целом благосклонно отнесся к Бургосцу; он удивлялся чистоте классического французского стиля в рамках XIII века; пожурил архитекторов – Колониа-отца за привнесенные вольности и безвкусные, по его мнению, шпили, его сына Симона – за слишком изысканную филигранность куполов, впрочем, снисходительно прибавляя, что архитекторы  де люди подневольные и всегда должны были потакать дурному вкусу современников, которым мусульманская изощренность пришлась больше по вкусу, чем строгие благородные готические формы; в целом ему нравятся испанские retablos, хотя он слегка кривит губу на их обилие в соборе; подлинное, несдерживаемое восхищение, однако, вызывает у него не столько само здание,  сколько двор собора, cloister.
Прежде, чем мы выйдем в него, два слова об уникальном испанском изобразительном жанре,  retablos.  Мне неизвестен его эквивалент в какой-либо другой религиозной или художественной традиции. Буквально слово означает иконостас, посвященный одному из католических святых, но в отличие от изображения жития в православной традиции,  это большое, расписанное яркими красками декоративное панно, с барельефными и скульптурными аппликациями, обильно позолоченное, с серебрянной филигранью. От лучших, исполненных великими мастерами трудно отвести глаза. Лучшие из всех, какие мне привелось видеть живьем и в альбомах, находятся в Бургосе и его окрестностях, не упустите шанса налюбоваться ими!  (И тут же упомяну, в самой Испании искусство retablos к концу эпохи Ренессанса пришло в упадок, зато расцвело пышным цветом в американских колониях, особенно в Мексике, где их делают не только по дереву, но и – подлинно народное искусство!– по жести).
В самом соборе есть три замечательных образца, один в алтарной части и два в часовне Констебля.  О том, насколько ценилось это искусство, можно судить по гонорару, уплаченному за алтарное retablo Диего де Силое и Филиппу Вигарни, – полторы тыщи дукатов, оглушительная сумма!  Они работали над панно, изображающим  Христа в храме, четыре года (1522-6), после чего Леон Пикардо еще год расписывал его. Из двух retablos в часовне лично меня больше интересовало посвященное Св. Анне, оно - совместное творчество двух де Силое, начал отец Жиль, а закончил сын Диего, и в один из наездов в Бургос я провел почти час перед этим монументальным шедевром, пытаясь отличить работу одного от работы другого.  Увы, для такой задачи требовался более изощренный и образованный взгляд, чем мой диллетантский...
Есть пара неплохих retablos и во дворе, но за годы я немного изучил характер моего ментора и, догадываюсь, что восхищение мистера Смита вызвали не столько они, сколько отменная скульптура.  В XVIII-XIX столетиях у Испании была (заслуженная) репутация европейского захолустья, ее мало и плохо знали, все взгляды были устремлены на Италию и Францию, никто не ожидал каких-либо откровений за Пиренеями, поэтому я понимаю шок, пережитый английским архитектором, открывшим в cloister бургосского собора средневековые шедевры, не уступающие шартрским и визелейским.  Отдадим же и мы должное его вкусу.  Как ни замечательны барельефы и скульптурные группы порталов собора, они много уступают тем, которыми анонимные мастера украсили часовню Св. Каталины, а узорный купол в монастырской трапезной оказал бы честь королевской часовне!
 И наконец обещанный рассказ о церкви Св. Николая на верхней части эстакады.  Попроси меня кто-нибудь назвать три лучших retablos во всей Испании, здешний я бы поставил на второе место; смотреть его лучше глубоко за полдень, когда все цвета обретают глубину, а мерцающая позолота оттеняет их великолепие. Каждый раз, приезжая в Бургос, я приходил сюда в предзакатное время, садился на скамью, рассматривал удивительное панно и, о годы, годы - вспоминал наши предыдущие походы в эту церковь, ставшую теперь уже частью и нашей жизни.  Особенно сладкими были воспоминания о первом посещении. Помнится, церковь как таковая интересовала меня в последнюю очередь, только порог перед ней, и, встав на него, я застыл как часовой у мавзолея  Ленина.  «И что же здесь произошло?», - иронически полюбопытствовала подошедшая жена, изучившая за годы повадки домашнего животного.  «На этом месте, - торжественно объявил я ей, - Колумбу посчастливилось наконец-то отловить кочующих монархов, - Изабеллу и Фердинанда - и испросить аудиенцию, чтобы представить им проект нового пути в Индию, так что, почитай, отсюда началось открытие Америки.» Прониклась, встала рядом и так, прижавшись друг к дружке, молча, мы простояли минуту, может - две. 
Несколько лет спустя, готовясь к очередному путешествию в Испанию, я обратил внимание на озадачивший меня курьез – упоминание о судьбоносном событии начисто исчезло из путеводителей! Как так?! Когда-то, сражаясь с попсовостью бедекеров и let’s go 1960-70 годов, я взял за обычай искать более старые туристские справочники. Описания путеводителей XIX века, между нами говоря, оставляли желать много лучшего, нередко грешили дремучим невежеством, что, принимая во внимание уровень тогдашнего исторического знания по сравнению с современным, понятно и простительно. Начиная с 1920-х к их написанию, по-видимому, стали привлекать профессиональных историков и местных краеведов - картина определенно изменилась к лучшему, и я охотился за серьезными довоенными английскими изданиями. Историю туризма в ту пору я совсем не знал, но во мне, по-видимому, жила иллюзия, что туристы старой формации были культурнее своих потомков, больше интересовались историей – короче, Серебрянный век, la Belle Epoque, ученые немцы, обстоятельные англичане и прочая мифологическая дребедень. Никаких расследований я на эту тему не проводил, отметил только условную дату исчезновения Колумба из рассказов о церкви началом 1980-х и, предполагаю, что историки разоблачили сцену встречи как лже-предание, а путеводители подвергли место соответствующей цензуре.  Такое случается не столь редко как принято думать, но... я, ей-богу, не остался в убытке: и церковь хороша, и память о молчаливом объятии на пороге греет по сей день...    
Великий мореплаватель действительно приезжал в Бургос для встречи с монархами, только не накануне первого путешествия, а после второго, и встречались они в Casa del Cordon, в нескольких кварталах от соборной площади, в особняке уже известного нам констебля Педро Фернандеса де Веласко, в котором, наезжая в Старую Кастилию, Фердинанд и Изабелла обыкновенно останавливались. Удивляться не приходится: дом самого большого местного сеньора наверняка был самым просторным и роскошным в Бургосе XV века,  и он на своем веку был свидетелем таких событий, по сравнению с которыми приход Колумба проходит по разряду мелких происшествий. Для начала, здесь умер Филипп Красивый, зять Католических королей, муж их дочери Хуаны, прозванной  в народе la loca, сумасшедшей, под каковым именем несчастная женщина  вошла в историю. Династические матриманиальные истории складывались по-разному, одни принцы с принцессами сживались, иногда слюблялись, другие супруги-по-расчету уживались худо, но более или менее мирно, брак же Филиппа и Хуаны сложился хуже не бывает, и я позволю себе ненадолго остановиться на этом эпизоде, потому что смерть Филиппа положила начало цепи трагических событий, изменивших курс испанской истории...
Трудно сказать, насколько внешность бургундского принца соответствовала прозвищу, с единственного сохранившегося портрета на нас смотрит молодой человек вполне сносной внешности. За свою недолгую жизнь он прославился только неумеренным интересом к слабому полу, задирая каждую встречную юбку, где бы она ему ни встретилась. Жену он не любил, изредка исполнял супружеский, он же государственный долг по производству наследника, в остальном, будучи, по-видимому, человеком не шибко большого ума, открыто и демонстративно игнорировал принцессу и, бывало, даже живя с ней под одной крышей, неделями избегал супругу. Каковы бы ни были прочие достоинства Изабеллы Католической,  красотой великая королева не отличалась, а дочка, судя по портрету, даже по сравнению с ней была дурнушкой. К своему несчастью, она была безумно влюблена в Филиппа, и, будучи характеру, мягко говоря, неуровновешенного, постоянно устраивала ему и его фавориткам сцены ревности. Филипп отмахивался, насмехался над ее страстью в присутствии всего двора и продолжал охоту за женщинами. В Бургосе он заболел и, как было уже сказано, отдал Богу душу в  Casa del Cordon. Горю Хуаны не было предела, она, по-видимому, натурально сошла с ума, ибо, несмотря на уговоры родителей и священников, запретила хоронить любимого, наотрез отказалась даже бальзамировать тело, не расставалась с ним ни днем, ни ночью. Формальной столицы в ту пору в королестве не было, двор постоянно кочевал, принцесса больше года возила в своем экипаже останки Филиппа по всему королевству; на постоях она вносила гроб в спальню, запиралась на ключ и охраняла от покушений придворных, мечтавших избавиться от смердящего трупа, ночью вела с ним многочасовые беседы, чаще в повышенных тонах, закатывая ему очередной скандал. 
О восхождении на престол этой женщиной не могло быть и речи,  Фердинанд и Изабелла назначили наследником ее сына, воспитывавшегося при бургундском дворе. Юноша не знал кастильского языка и никогда в Испании не бывал. По отцовской линии будущему Карлу V, одному из самых умных и деятельных испанских королей и европейских политиков XVI столетия перешла простиравшаяся от Антверпена до Будапешта Священная Римская империя, по материнской – испанский трон.  Начало его царствования ознаменовалось кровопролитным восстанием городов, возмущенных дворян, в частности, оскорбляло, что он навез с собой толпу фландрских чужестранцев на все посты в королевстве, и тот факт, что со своим повелителем они могли разговаривать только через переводчика; конец же его царствования, напротив, был тихим и странным: в зените своего могущества император внезапно решил – по сей день по не очень ясным причинам – отречься от трона в пользу сына, а сам удалился в монастырь на западной окраине полуострова, где прожил еще несколько лет, ведя, вопреки легенде, отнюдь не монашеский, но весьма светский, хотя и сугубо приватный образ жизни. По пути в свою добровольную ссылку он приехал в Бургос и тоже остановился в  Casa del Cordon.  В протяжении последующих пары столетий в доме по традиции живали почти все испанские короли. И не только испанские. В промежутке между началом и концом царствования Карл V стал обладателем обширных колоний в Новом Свете, завоеванных Кортесом и Писарро; сам он тоже не дремал, постоянно воевал то там, то здесь, в битве при Павии разгромил французскую армию, присоединил Ломбардию к своим владениям, а короля Франциска I взял в плен и держал  до уплаты выкупа,... вы угадали,... в этот самом доме. Сейчас в него приходят другие гости, они кладут и снимают со своих счетов деньги. Но место под солнцем осталось все тем же.