3.  ТРИ МОНАСТЫРЯ

          Земля вокруг Бургоса скудная, климат скверный, ценных ископаемых нет, но в XI-XIV столетиях главная европейская паломническая магистраль превратила город в неформальную столицу королества. Век спустя, политический вес Бургоса начинает таять. По мере успешного завоевания мусульманских владений, короли, аристократия, служивое дворянство – все со своими армиями, дружинами, дворами, слугами постепенно переселялись все южнее и южнее, что и с экономической точки зрения и чисто по-человечески вполне понятно: там монархи раздавали новообретенные земли; тепло, жизненный комфорт в бывших мусульманских городах намного превосходил примитивный быт кастильских.  С окончательным возврашением папского престола в Рим сильно поредел и поток на La Ruta de Santiago, что ни говори, а чудотворный авторитет святого-покровителя Кастилии все ж уступал Св. Петру, покупка индульгенции делала паломничество не столь обязательным как прежде, а ежели к грамотам, отпускавшим грехи в этой жизни, прибавить особые, сокращавшие срок пребывания души в Чистилище, приобрести которые можно было только в Риме, - переход Компостеллы и всей Французской дороги на вторые роли становился неизбежным, со всеми вытекающими последствиям. Земля за столетия не стала плодородней, залежей угля и железа не открыли, отчего ни мануфактуры, ни промышленность здесь не развились; торговать было нечем, окончательный упадок паломнического пути в XVIII-XIX веках превратил север в глухомань, а, принимая во внимание общую экономическую, политическую и культурную отсталость Испании по сравнению с большинством  западноевропейских стран, в замухрыжнейшую глухомань.
Но  так уж устроена наша жизнь, что нет  в ней худа без добра, и всякое добро несет в себе семена грядущего худа. Северяне не много выиграли от открытия Нового Света: прибывавшие оттуда товары и богатства редко попадали в эти края, отчего упадок империи отразился на них гораздо меньше, чем на Андалузии или Каталонии; в силу удаленности от политических и экономических центров королевства, последней войной, прошедшейся огнем и мечом по Старой Кастилии и Леону, была наполеоновская; куцые полу-реформы XIX века доходили сюда далеким эхом; в целом миновали ее и судороги Гражданской войны.  Когда в 1960-х правительство, банкуя на пляжи, мавританскую экзотику и дешевизну, стало поощрять развитие международного туризма, север мог предложить только  дешевизну - и его оставили на обочине.  Осмелюсь высказать гипотезу, что решающим историческим фактором, благоприятствовавшим экономическому и культурному возрождению этой части страны стало не внезапное прозрение отечественного предпринимательского сословия, не туристская коньюктура и не заигрывание режима Франко с прогрессом, а молодежная культурная революция конца 1960-х - начала 1970-х, когда патлатые юноши и босоногие девушки усомнились в моральных и политических достоинствах высокоразвитых западно-европейской и американской цивилизаций - они начали разбегаться по белу свету в поисках руссоистского благородного дикаря и не затронутых тлетворным материализмом культур и, таким образом, сдается мне, захолустная северная Испания попала в одну компанию с Индией, Непалом, Тибетом, и т.п. 
Юных идеалистов восхищали отсутствие троллейбусов и макдоналдсов, туристских толп, перекуривающих от утомительного загара на культурных объектах, и уже одним своим присутствием покрывающих старину коростой пошлости; многих интриговал «затерянный мир» отцов и дедов, кого-то притягивали открытость, радушие и гостеприимство местных жителей; кто-то, по ходу дела, опять таки, как в Индии и Гватемале, открывал для себя  богатое, яркое и на редкость пощаженное временем, средневековое прошлое.  В начале 1980-х мы еще застали невинные времена, когда тамошний народ живо интересовался не только тем, сколько на тебе можно заработать, но и страной, откуда ты приехал, подробностями жизни в ней. Жили они бедно, не во всяком кафе или баре даже был телевизор. 
Я помню множество забавных историй из разряда встреч двух миров. Вот вам навскидку одна... 
Войдя в кафе крохотного городка между Бургосом и Леоном, я почувствовал возникшее напряжение: судя по реакции, последний раз посторонний человек очень давно переступал порог этого заведения. Испанцы, доложу я вам вам, не в пример французам народ вежливый, никто демонстативно не поджимал губ, все делали вид, будто ничего не произошло, но я спиной чувствовал впившиеся в меня взгляды. Не в первый раз попадая в такие ситуации, я выбрал стол, за которым сидели пожилые мужчины, попросил разрешения занять свободный стул, разложил карту на столе, зная, что ровно в тот момент, когда я отойду к стойке, все начнут ее рассматривать и она может стать поводом к завязыванию знакомства; заказав у стойки графин  вина, попросил, чтобы его принесли вместе с количеством рюмок по числу сидящих за столом, разлил вино, с вежливым поклоном протянул каждому рюмку, произнес тост за славный город - все выпили; как всегда кто-то тут же хлопнул меня по плечу, мол, ты бы так сразу и сказал, что свой парень, лед тронулся.  После чего... С иностранными язЫками в тогдашней Испании дело было туго, а на севере совсем швах, – но в том конкретном случае кто-то вспомнил, что священник де разумеет по-басурмански, через пять минут он пришел - по счастью его басурманским был твоя-моя  английский - и зашел большой застольный разговор за жизнь, Америку, холеру в Одессе, в считанные минуты все посетители кафе перебрались со своими графинами в наш угол, через полчаса я перевернул мою чарку – жест понимаемый и уважаемый во всей Испании и наконец кульминация – вопрос, чем их городок обязан визиту досточтимого гостя?  Говорят, на площади есть особняк маркиза Вийены, сказал я. Что особняк, воскликнул кто-то, у нас есть мост, какого нет нигде! Я насторожился: какой такой мост, в моем путеводителе о нем ничего не написано!? Священник перевел, народ загомонил. «Они не верят, - сказал священник, - вы, человек, приехавший из такой культурной страны, похоже, образованный, не знаете о знаменитом мосте, на котором наши рыцари сражались с сарацинами за честь христианских девственниц?!» Увы..  Не может быть, загудел народ, даже мадридцы знают о нем! (Я про себя восхитился этому даже мадридцы, словно речь шла о загадочном африканском племени тонга-тонга или мифологических песьеголовых обитателях заойкуменных земель!). Через пару минут кафе опустело - все ушли на фронт – показывать чужестранцу исторический мост.  По пути мы заходили коллективно – столько вина было выпито! – справлять нужду в еще одно кафе, потом в чей-то дом, постепенно к нам присоединилось пол-города, каждому опять и опять рассказывали потрясающую историю о - в кои-то веки забредшем в их местах американце, - которой, представьте себе, никогда не слыхал... 
С первого взгляда стало ясно: мост не просто старинный, а самый что ни на есть римский, и я притворно изображал раскаянье за мое возмутительное невежество, говорил священнику, что проехал всю Испанию, а такого чуда не видал ни в Новой Кастилии, ни в Андалузии...  Народ удовлетворенно кивал друг дружке, знай наших!  Всей толпой мы вернулись на центральную площадь, из двух кафе вынесли столы и стулья, все подходили чокаться и желать мне счастливой дороги, и так было хорошо, так сладко, что я так и не решился перевернуть рюмку
...  Утром хозяин пансиона пригласил местную знаменитость позавтракать с семьей, попросил сфотографироваться с детьми, подарил довоенную открытку с изображением моста, а его жена вручила мне сверткок со снедью в дорогу... Десять лет спустя все уже было во многом другим и по-другому, но выжившее прошлое, мост и особняк маркиза, оставались все теми же и продолжали универсальный смысл места. Как бургосские монастыри. 

          Их, главных, в городе и ближайшей окрестности три: Картуха де Мирафлорес (Cartuja de Miraflores), Лас Хуэльгас (Las Huelgas) и Санто Доминго де Силос (Santo Domingo de Silas) и примечательно, их, так сказать,  удельный вес в истории другой, но ничуть не меньше, чем в прошлом. Что я имею в виду?  Случается, увы, нередко, что какое-то историческое событие, артефакт, картина, здание, попадая на историческую мельницу, перемалываются в муку для совершенно других выпечек, когда по коньюктурным идеологическим соображениям (Колумб, Кортес, европейские историки Азии), когда за отсутствием наличия, как полинезийские ложки или русские лапти, произведенные из предметов бытового обихода в искусство; гораздо реже, но все ж, когда прошлое заставляет переосмысливать себя по-новому (Ангкор Ват, мессопотамское земледелие, палеолитические наскальные рисунки); и т.д.  К бургосским монастырям современники относились не так как мы сейчас, но они не меньше нашего ценили их красоту, в свою очередь, даже беглого знакомства довольно, чтобы случайный гость, даже ничего не знающий об их прошлом, догадался, что эти монастыри не принадлежат к категории случайно выживших и таким образом превратившихся в первых парней на деревне, они и в прошлом были выдающимися, а не рядовыми обителями.
          Чтобы попасть в Картуху, нужно перейти  по ближайшему от собора мосту через  Арланзон и пройти по противоположному берегу примерно три километра в восточном направлении. Английский архитектор Джордж Стрит с неприязнью вспоминал о дороге, мало того, что выматывала сентябрьская жара, писал он, но, о, господи, сколько я наглотался пыли!  Как много изменилось за полтораста лет! Так же, в сентябре, мы шли под тенистым сводом переплетшихся крон деревьев, по плотно утоптанному грунтовому тракту, а в следующий приезд я даже собирал опавшие листья в подарок жене, да забыл их потом заложить в книгу между страницами, бедняжки пожухли, пришлось выбросить...  Стрит за километр увидел стоящую на вершине холма Картуху и сердце его учащенно забилось – я тоже увидел ее издалека и безумно разволновался; он, зная по описаниям путешественников, побывавших здесь до него, что его ожидает чудо чудесное, был несколько разочарован невзрачной внешностью строения – я же, имея за плечами гранадский опыт и обдумывания его, напротив, обрадовался средневековой будничности, предвкушая сюрприз.  
          Если  бы мне однажды взбрело на ум представить вниманию читателей очерк о картезианских монастырях, не опасаясь при том, что издатель газеты проклянет меня до пятого колена, я бы написал всего несколько строчек, а обо всем остальном предоставил говорить образам, ибо, поверьте, слова бессильны. Но справка и сейчас не повредит... 
Кардезианский орден основали в XI веке монах Бруно с шестью сотоварищами, устав его был одним из самых суровых: монахи давали обед молчания, жили в отдельных кельях, собираясь вместе только на молитву, вели отшельнический образ жизни, каждый вел свое скромное хозяйство, посвящая остальное время молитвам. Такое описание вызывает образ суровой, безрадостной жизни, на предельном минимуме, вы входите в церковь, ожидая голые стены из камня-сырца, некрашенные скамьи и – изыди, Сатана! – какой-либо резьбы и других прикрас. Так, с постными лицами наготове мы некогда вошли в гранадскую Картуху, и... слова «обомлели», «застыли в изумлении», «выпали в осадок» даже отдаленно не передают во что, солянее и столпее жены Лота, превратило нас лицезрение открывшегося интерьера! По сравнению с умопомрачительной роскошью этой церкви версали и дворцы падишахов кажутся деревенскими сортирами. Гранадская Картуха перерококошивала все рококо оптом и в розницу,... хотя никаких собственно предметов роскоши в ней не было и в помине, только волны и узоры белой лепнины, что твои взбитые сливки или застывшая пена Афродиты!
     Не  по-гранадски – другая эпоха, другие люди, другой смысл – на свой лад, бургосская Картуха тоже неслыханно роскошна. 

Это подразумевалось первоначальным замыслом создания королевской усыпальницы для любимых родителей. Он возник сразу после смерти короля Хуана II и еще при жизни его жены. Но быстро сказка сказывается, да не быстро мечты воплощаются. Взошедший на престол Генри IV (см. о нем в очерке «Кастильские замки»), сын Хуана от первого брака с Марией Арагонской, не  испытывал к покойному отцу никаких приязненных чувств, да и других забот у него с головой хватало; проект положили под сукно до конца царствования.  Сменившая его на троне сводная сестра Изабелла, прозванная впоследствии Католической, напротив, нежно относилась к отцу, и будучи женщиной истово религиозной, решила построить не просто мавзолей, но при монастыре, чтобы братья-монахи денно и нощно молились за упокой душ рабов Божьих Хуана и Изабеллы-матери.

Место она выбрала, – как увидит читатель из дальнейшего повествования, – не случайное - бывший охотничий домик отца, - поручила архитектурную сторону дела отцу и сыну Колониа, читатель, должно быть, еще не забыл - создателям бургосского собора;  скульптурную – семейному тандему де Силое, тоже уже известному нам по часовне Констебля; позднее к делу подключился еще один выдающийся мастер, Педро Буругуэте; витражи заказали во Фландрии, алтарный триптих – знаменитому Рожьеру ван дер Вейдену, скамьи – Филиппу Вигарни, еще одному нашему знакомцу по собору. Создание мемориального комплекса заняло несколько десятилетий, к концу 1490-х в нем поселились монахи-картезианцы, усыпальницу сделали доступной для почитания. Наверняка горожане регулярно приходили сюда на воскресные и поминальные мессы, но мы также знаем из записок паломников, что буквально с первых же лет Картуха стала одной из главных туристских достопримечательностей El Camino de Santiago, редкий странник, идя в Компостеллу, упускал шанс наведаться в знаменитый монастырь, о красоте которого был столько наслышан!
          Мистера Стрита привела в Картуху готическая репутация ее архитектуры, ваш покорный слуга шел сюда на рандеву с одной из мистерий испанской истории.  Давайте, стараясь пока не смотреть на retablo, подойдем к надгробьям Хуана II и Изабеллы Португальской. Стрит назвал их лучшими, какие он когда-либо видел, и в устах англичанина, чье отечество отнюдь не обижено прекрасной средневековой скульптурой, - это высочайший комплимент. По мне, образ констебля удался Жилю де Силое лучше, хотя не приходится сомневаться: изображения кастильских монархов – один из шедевров средневеокового ремесла, оно же искусство; вдобавок, в отличие от надгробия констебля в соборе, здесь выдержан критерий подобия - люди, знававшие короля при жизни, говорили, что очень похож. 
          Покойный  был славным малым. Он смерть как не любил утруждать себя государственными заботами, препоручив их целиком и полностью своему фавориту Альваро де Луне; каждый день король засыпал и просыпался с единственно важным для него вопросом: будет ли завтра хороший гон? Он жил, дышал охотой и на смертном одре сожалел, что ему выпало родиться  в семье короля, а не егеря. Когда де Луна сосватал вдовствующему монарху португальскую вместо заочно полюбившейся тому французской принцессы, Хуан не возражал и не долго горевал, девятнадцатилетняя Изабелла Португальская понравилась королю уже одним тем, что была на двадцать три года моложе, и сколько можно судить по первым годам их совместной жизни, открыв радости плотской любви, она отвечала всем мечтам стареющего мужчины. Была ли она хороша собой? М-м-м, хороший вопрос...  Один из членов свиты, с которой  король отправился к португальской границе встречать невесту, писал другу «когда лицо ее освещается улыбкой, она становится красивой». Понимай как знаешь. Если дочка и внучка унаследовали хотя бы некоторые из ее черт, в отзыве придворного отсутствует одно слово, – «даже красивой...». Историю отношений с вмешивавшимся в семейную жизнь фаворитом и описание изабеллиной интриги, приведшей де Луну на плаху, см. вышеупомянутый очерк; в общей сложности супруги прожили без малого восемь лет, она родила ему двух детей, сына Альфонсо и дочь Изабеллу; Хуан умер в 1454 году, в двадцать семь лет королева стала вдовой...
          Видите  коленнопреклонную фигуру молодого человека в нише? Это принц Альфонсо, наследник престола и символический глава, а на самом деле марионетка, одной из двух аристократических группировок, потянувшихся к выпавшей из рук Хуана II власти. 
 
Пятнадцати лет от роду он скоропостижно скончался, согласно официальной хронике, упав с коня, согласно придворным сплетням, при  таинственных обстоятельствах. Его смерть открыла путь к трону для сестры Изабеллы, той самой, в чье царствоване был завоеван последний оплот мусульманства на Иберийском полуострове - Гранадский эмират, снаряжена в Индию экспедиция Колумба, изгнаны из королевства евреи, впервые за столетия налажены финансы и построено много чего, считающегося сегодня самой выдающейся испанской архитектурой всех времен – и это тот самый случай, когда роль личности в истории, со всеми ее достоинствами и недостатками, чрезвычайно высока. Мы никогда не узнаем, как повернулась бы испанская история, доживи Альфонсо до коронования; пятнадцать лет - всего лишь пятнадцать лет, современники, впрочем, оставили о юноше довольно нелестные отзывы; с другой стороны, не следует упускать из виду, что такие выдающиеся личности как Изабелла Католическая в любой истории встречаются не каждое столетие, и даже не каждые три.
          Но  я отхожу к надгробию Изабеллы-матери - из всех трех похороненных здесь членов семьи она для меня самая важная и интригующая фигура! Вглядываясь в ее лицо, а потом перечитывая ее небогатое событиями жизнеописание, я все время не мог отделаться от пушкинского «так вот где таилась погибель моя»...  Мог ли догадываться де Луна, сватая королю невзрачную, по молодости, казалось, безобидную принцессу, каким громовым эхом отдастся его выбор в мировой истории? Мог ли Хуан II, впервые видя идущую ему навстречу невесту, представить, что в этом хрупком существе содержится капля яда, которая отравит кровь двух династий? Предчувствовали ли почтительно склонившиеся крестьяне, вышедшие к тракту, чтобы поприветствовать королевский кортеж, послы иностранных королей, услужливые хронисты, горожане, собравшиеся на вальядолидской соборной площади по случаю высочайшего бракосочетания, что в их жизнь вошел рок? Конечно, нет. Но тем и замечательна история, что позволяет воображению играть с прошлым...
          Что-то случилось с молодой королевой после рождения второго ребенка: она вдруг стала молчаливой и нелюдимой, вызывая удивление и озабоченность окружающих. Мысли Хуана II как всегда блуждали в чистом поле, где остался убежавший на вчерашней охоте заяц, он не придавал значения не тронутым за трапезами блюдам, отмахивался от донесений придворных о хронической бессонице Изабеллы; он любил жену, – но охоту больше. Овдовев, Изабелла переехала в Аревало, через несколько лет отселила дочь в другой город, а сама днями напролет сидела в комнате, никого в нее не впуская, даже слуг.  Никто особенно и не рвался, нраву затворница год от году становилась все более тяжелого, вдохновлявший Хуана темперамент переродился в истеричность, с воплями, швырянием ночного горшка, и т.п. Так, в добровольном затворничестве, она просидела еще сорок четыре года. Постепенно члены семьи, слуги начали догадываться, что речь идет вовсе не о тяжело переживаемой смерти мужа, пока до всех не дошло, что вдовствующая королева сошла с ума. (Стоя в Аревало под окнами ее дворца-монастыря, мы с женой пытались представить, какой пейзаж видела затворница из своей комнаты, какую часть городской стены... Само собой, за пятьсот с лишним лет все изменилось, но знаете ли вы лучший способ входить в соприкосновение со временем, чем фантазировать о нем?). Случайность или нет, но, начиная с Изабеллы Португальской, в династии Трастамара и сменившей ее испанской ветви Габсбургов стали появляться люди не без странностей: откровенно безумные и с мерцающей безуминкой, страдающие от тяжелых затяжных депрессий и просто меланхолики, и так продолжалось до 1700 года, когда по смерти сумасшедшего и, по счастию, бездетного последнего габсбургского короля, трон не перешел к Бурбонам.
          На  обратном пути в город мне вдруг пришла на ум престраннейшая мысль! «Помнишь картины в гранадской усыпальнице Изабеллы Католической, – спросил я жену, – правда, хороши?» «Да, все до единой, – не понимая, к чему я вспомнил личную коллекцию королевы, подтвердила она, – как на подбор». «Заметь, -продолжал я, - почти все потомки сумасшедшей королевы обладали на редкость изысканным вкусом и не только дочь Изабелла, но и внук Карл V, помнишь гениальные Черные Гобелены, его брезгливое высказывание о врубленном в кордовскую мечеть католическом соборе, как кощунственном акте против красоты?  А правнук, Филипп II, которому мы обязаны лучшими картинами Босха, Патинира и ван дер Вейдена в Прадо, с одного взгляда распознавшему в картине-resume просившегося на службу греческого художника мазню и отказавшему в комиссии, а впоследствии, когда тот стал превращаться в Эль Греко, принявшего его живопись? А Буэно Парк пра-пра-правнука, Филиппа IV? А очередной пра-пра - Филипп V, выбравший именно Веласкеса в семейные живописцы изо всей плеяды весьма даровитых художников той поры? Редкостный был болван, но живопись чувствовал, как борзая дичь! Собственно, все ядро коллекции Прадо, лучшие картины музея с XV поXVII столетия отражают исключительно личные вкусы испанских Габсбургов и, согласись, они таки знали толк в живописи.  Может, то же следствие «изабеллиного яда», разболтавшего психику жизнерадостных рубак и охотников трастамарской ветви? Звучит дико, но, согласись, занятное совпадение, не так ли?»
          ...Государственные заботы, войны, постоянные разъезды надолго разлучили дочь с матерью и только в 1496 году, получив донесение, что дни старой королевы сочтены, Изабелла помчалась в Аревало. Сумасшедшая старуха не узнала ее и никак не отреагировала на присутствие. 
          Огромное  retablo, нависающее над усыпальницей, на мой взгляд, самое красивое во всей Испании и его стоит посмотреть внимательно. 
Пересказывать изображенные на нем евангелические сюжеты,  анализировать художественные достоинства в рамках очерка не приходится, отмечу только пару уникальных черт. Во-первых, металл, пошедший на его позолоту, был привезен Колумбом из Америки; во-вторых, композиция. Ее изощренность поначалу восхищает, потом восхищает еще сильнее, но одновременно озадачивает! Сравнивая его мысленно с более ранними, сюжетно и композиционно прямолинейными средневековыми вальядолидскими, толедскими и бургосскими, вы вдруг сознаете, что мирафлорское - либо вывих из старой традиции, либо - начало какой-то новой. Ни в первый, ни во второй, ни в третий наезды в Картуху я не сумел подобрать к нему ключ, праздные мысли о гениальном озарении, творческом прорыве, и т.п., я сходу отбросил – эпоха не терпела вертеров и чайльд гарольдов, мастера были добропорядочными ремесленниками, речь шла о серьезных деньгах, художественные ценности - не художественные – все решало мнение заказчика, а он, в данном случае, находился на другом конце полуострова и, уверен, никакой самодеятельности Жиль де Силое не только не мог себе позволить, но едва ли желал. 
          Просматривая в очередной раз то немногое, что известно об отце и сыне де Силое, я вдруг впервые остановился на биографическом факте, который до того воспринимал вне связи с интресующими меня сюжетами, а именно: сын, Диего, был главным архитектором гранадского собора! Собор сей одно из самых ранних – и по испанским понятиям лучших, хотя в Италии он затянул бы лишь на беглый взгляд, ренессансных строений на Иберийском полуострове. Четыре года совместной работы с отцом над retablo не прошли понапрасну: они доверяли, понимали друг друга с полуслова. Молодой де Силое, по-видимому,  был восприимчив к новым веяниям, может, даже побывал в Риме или, скорее, в Неаполе, которому тогдашний Рим в подметки не годился. Взявшись за гранадский проект, Диего сходу отверг построенную его предшественником готическую часть и все перестроил в новом стиле. Продолжая гадать на исторической гуще, думаю, старик Жиль, подталкиваемый сыном, решил осторожно, теологически безупречно, попробовать руку на пришедшей из Италии новой моде, там заменить прямоугольник овалом, тут сделать святых менее картонными, а главное – усилить визуальный эффект Христа на кресте сугубо декоративным элементом...  В результате получилось уникальнейшее retablo, – тонкий шов, соединяющий две эпохи - Средние века с Ренессансом.  
    

    
Тем интересней смотреть Картуху и думать о ней, что примерно в километре от бургосского собора, но  в противоположную восточную сторону, находится другой выдающийся монастырь, позволяющий отступить во времени на пару столетий; они - картезианская обитель-королевский пантеон конца XV века и Лас Хуэльгас (Las Huelgas), бенедиктинский монастырь- королевский пантеон конца XII - великолепно оттеняют друг друга, хоть пользуйся ими в качестве наглядного пособия о трехсотлетнем переходе из одной эпохи в другую! Здесь не будет лишним также отметить, что несмотря на все красоты Картухи, за пределами Испании о ней знали мало, в то время как Лас Хуэльгас склонялся европейской аристократией по всем падежам.
          Его в 1175 году основал король Альфонсо VIII, предложив цистерианскому ордену под обитель земли своей летней резиденции. Узнав об условиях, генерал ордена заколебался. Король намеревался сделать монастрырь приютом для вдов и сирот рыцарской знати, в первую очередь кастильской, но иноземной тож, чьи мужья и отцы пали на поле брани за веру Христову и, соответственно, создать для женщин подобающие их рангу условия жизни; Альфонсо также оговорил, что монастырь будет одновременно королевской усыпальницей и, главное, подчиняться не кардиналу или Папе, а лично ему. Соблазн, видать, победил осторожность: король придавал к монастырю солидные угодья – и орден принял условия. Первой настоятельницей стала сама королева Элеонора, жена Альфонсо, дочь английского короля Генри II и сестра легендарного крестоносца Ричарда Львиное Сердце. Она, в свою очередь, постановила, что число благородных вдов и сирот не будет превышать ста и, в нарушение многовековой традиции, этих постоялиц монастыря будут именовать не sor (сестра), а senora, (госпожа). В одном король пошел навстречу бенедиктинцам, настаивавшим чтобы по крайней мере извне монастырский комплекс выглядел скромно. Благородные вдовы жили здесь вполне комфортабельно, со своей кухней и прислугой, сиротами занимались монашки, они, как писал в своей поэме венценосный внук - поэт Альфонсо Х, воспитывали девочек, отучая их строгими наказаниями от свойственных возрасту дурных привычек.
          Итак, женским монастырем, сначала только для вдов и дочерей рыцарей, потом для дам и девочек самой голубейшей крови, еще позже для избранниц по неизвестным мне критериям, Лас Хуэльгас просуществовал вплоть до наших дней, и, если вам когда-либо хотелось увидеть, как выглядит пресловутый газон, который подстригали много столетий кряду, вон он, с восьмивековой историей. В первый приход нас в него не впустили, но мне удалось уговорить привратника разрешить нам пройти за ворота и посмотреть общий вид; три года спустя пришлось согласиться на экскурсию, ибо другого варианта увидеть церковь, двор и музей не было и, если верить путеводителям последних лет, по-прежнему нет.
          Для того, чтобы оценить своеобразное убранство церкви, нужно знать о Лас Навас де Толоса. Так называлось место, где объединенное войско королей Кастилии, Арагона, Наварры под предводительством Альфонсо VIII разгромило мусульманскую армию пришедших из северной Африки берберов и их андалузских союзников. Это сражение, в своем роде Куликовская битва, одно из самых знаменитых в испанской истории, с нее начинается упадок мусульманского могущества на Иберийском полуострове. «Чтобы Ваше Святейшество представил, скольких врагов веры мы сокрушили, – писал король папе Целестину, – после двухдневной битвы нам для костров, выпечки хлеба  и приготовления еды не надобно было никакого другого дерева, кроме вражеских стрел и копий, да и тех мы сожгли меньше половины». С победы при Лас Навас де Толоса начинается последний период христианской экспансии в Андалузии, еще более фундаментальной вехой она стала в истории современных Ливии, Алжира и Марокко, где рухнули практически все правящие династии. К чему я рассказываю вам эту давнюю историю?  Посмотрите на стены, висящие на них цветные тряпки – не декорации, это боевые штандарты мусульманских предводителей, захваченные в эпохальном сражении 1212 года, не копии, подлинные. 
     В двух стоящих бок о бок саркофагах с красивой резьбой по камню покоится прах Альфонсо VIII – испанского Дмитрия Донского и его жены Элеоноры Английской - первой настоятельницы монастыря; в других принцы, жены, дочери кастильских и португальских королей. Я стоял у надгробья короля и, признаюсь, думал не столько о последствиях  Лас Навас де Толоса, сколько о причудах исторической памяти. Для испанцев король был и остается выдающимся полководцем, положившим конец мусульманской угрозе. Подозреваю, большинство жителей континента никогда не подозревали, что в 1212 году  Испания «заслонила их своим телом» от чужеродной цивилизации, а после образования наций появилось несколько кандидатов на роль спасителей европейского  христианства: французские школьники читали в учебниках о Карле Мартелле, чья дружина остановила в 733 году при Пуатье вторгшуюся армию кордовского халифа; польские, австрийские и, наверное, немецкие тоже – о короле Яне Собецком, возглавлявшем объединенную армию, отогнавшую в 1683 году армию оттоманского султана от Вены; даже в Испании титул спасителя перешел от Альфонсо VIII к дону Хуану Австрийскому, покончившему в морском сражении при Лепанто (1571) с продвижением оттоманской империи в Западное Средиземноморье.
          Но, друзья мои, школа-школой, история-историей, а литература, музыка и изобразительные искусства бьют их одной левой! Казалось бы, раз и навсегда заслоненному другими славными именами, кастильскому королю было суждено остаться в памяти только парой строчек в учебниках и саркофагом в Лас Хуэльгас, но...  в XIX и XX столетиях он неожиданно и в довольно необычном контексте взял реванш! Сначала средневековую легенду о любви кастильского короля и толедской еврейки заново открыли для себя испанские романтики; каким-то образом она дошла до австрийского драматурга Франца Грильпальзера, написавшего в конце позапрошлого века пользовавшуюся успехом возвышенную трагедию в стихах о романе короля Альфонсо VIII и Рашели Прекрасной; наконец, эта история привлекла к себе внимание Лиона Фейхтвангера, который на склоне лет написал  «Испанскую балладу», и так память о короле дошла до советского – а, кстати, и американского –  читателя   (Напиши Фейхтвангер роман не в 1955 году, а, скажем, на 10-15 лет раньше, моему поколению не удалось бы прочитать его. После «Москвы, 1937» книги писателя были в СССР запрещены и упрятаны в спецхран, так что реабилитацией исторических романов немецкого писателя, как и многим-многим другим, мы обязаны XX съезду КПСС, историческая память о котором уже столь же призрачна как и о битве при Лас Навас де Толоса...).  
          Алтарь  и позднее retablo (XVII век) ничем не примечательны, кроме...  О, любезый читатель, если ты не читал в юности Вальтера Скотта и других писателей, сочинявших романтические небылицы о тех давних временах, тебе не понять, почему дрогнуло сердечко у автора этих строк, когда он впервые стоял перед алтарем Лас Хуэльгас. Здесь прикосновением меча к плечу посвящали в рыцарство кастильских и иноземных королей, принцев, герцогов и графов, на этом месте провели в молитве ночь перед посвящением английский Эдвард I и кастильский Альфонсо X Мудрый; для любого высокородного европейского юноши, мечтавшего о рыцарском поприще, церемония в монастыре перед алтарем была высочайшей честью и прологом к большой воинской карьере. Не все, однако, смиренно ожидали традиционной церемонии. Молодой, не по годам надменный,  Фердинанд III в 1219 году начал нездоровую традицию: дабы не получать рыцарское оружие из рук человека более низкого положения, он велел поставить в часовне Сантъяго сидящую статую святого и вложить ему в руку свой меч; впоследствии его примеру следовали другие дурно воспитанные королевские отпрыски. Где-то здесь в церкви переночевал накануне битвы в 1367 году легендарный Черный Принц, может быть даже в часовне Благовещенья... 
          Полагаю, вы уже отметили про себя обилие лепнины в мавританском стиле. Да, реставрация, но, как вы убедитесь побывав в cloister’е, где сохранились остатки первоначальной, - честная и добросовестная. Ну, не парадокс ли, что одной рукой иберийские христиане изо всех сил старались изгнать мусульман с полуострова, а другой горстью брали культуру своих врагов?! А вас не поражает, сколько позаимствовали у разгромленного врага члены победоносной коалиции Второй Мировой войны: прусскую парадную шагистику, элементы эсесовской униформы, штабной протокол, и т.п.? А французские моды, идеи, салоны, разнесенные по всей Европе окупировавшими Париж после Ватерлоо союзниками?  Да что столь недавние события – еще древние афиняне упрекали некоторых сограждан, что те де подражают в быту побежденным персам!
          При монастыре есть музей одежды. В 1942 годах историки получили разрешение вскрыть саркофаги, чтобы посмотреть, осталось ли в них что-нибудь после похозяйничавшей в церкви наполеоновской солдатни. Слава богу, мародеры рыскали второпях, кое что осталось и на нашу долю. Оказалось, высокородных покойников обряжали на тот свет пусть не столь обстоятельно как египетских фараонов, но по первому разряду, чтобы те не выглядели на Страшном Суде простонародными шмаравозниками. Например, принца Фернандо, сына упомянутого выше короля-поэта Альфонсо X, одели в две пары, с плащом поверху, на голове у него была тканая золотом и жемчугом шляпа, лицо покрывала зеленая кружевная накидка; в другом саркофаге нашли меч, шпоры, перстень и пояс, судя по эмблеме на последнем, принадлежавших английскому рыцарю;  в еще одном – нательный крест в кожаном чехле; в женских захоронениях – платья из льна и тафты, шелковую накидку, подушку, ювелирные украшения. 
          Сразу за монастырскими расположен Hospital del Rey - постоялый двор для бедных паломников, построенный в XII веке Альфонсом VIII. От тех времен остался лишь двор с великолепной аркой и крытой колоннадой, все прочее неоднократно перестраивалось, ... но мы с вами не побрезгуем ни изменениями, произведенными в XVI столетии, ни украшениями, привнесенными в XVII, не так ли?!
          Мой ментор Джордж Стрит был невысокого мнения об архитектуре монастырского  комплекса, хотя высказал небезынтересную  гипотезу о влиянии Лас Хуэльгас на формировании особого стиля последующих бургосских церквей и собора. Я же, перечитывая его записки, искал упоминаний о монастырском убранстве и строениях, еще существовавшие в его время, сто пятьдесят лет назад, но не пережившие превратностей времени. Опуская ремарки путешественника о выщербленных концах стрельчатых арок и плачевном состоянии двух cloister’ов, исчезли только «безобразная» - по выражению англичанина - деревня за околицей и два хутора, по-видимому, часть подсобного хозяйства, а так ничего не убавилось, напротив, появился музей, все приведено в божеский вид, не стыдно показать людям, даром что они теперь не паломники, а туристы.          
     

          Отойдем еще на двести лет назад в мир, где готика только-только начинается, а романская архитектура и скульптура переживают закатное триумфальное цветение. В терминах пространства – это километров восемьдесят на восток от Бургоса, не вполне на El Camino de Santiago, но слухами о Санто Доминго де Силас полнилась земля и многие средневековые паломники делали крюк, чтобы увидеть знаменитый монастырь, ну, а нашему брату час на автобусе, как говорится, - сам бог велел. В первые два приезда мы не решались ехать туда: монахи не шибко жаловали посторонних, узнать наперед - пустят или нет - не представлялось возможным: всего два автобусных рейса в день, утром туда, вечером обратно, если не выйдет, потерян драгоценный день...
          Сегодня, когда на большой автостоянке за монастырской стеной в любое время дня дежурит с десяток туристских автобусов, в это трудно поверить, но судьба играет не только светскими людьми, но и духовными, а те, в свою очередь, не только играют на трубе, но и поют. В один прекрасный день в середине 1990-х годов в музыкальном мире разразилась сенсация: впервые в послевоенной истории звукозаписи бестселлером года стала не эстрадный шлягер или псевдо-народная песня, не хит какой-то рок-группы, а...  грегорианские хоралы в исполнении бенедиктинских монахов Санто Доминго де Силас! И пошло, поехало! Все главные фирмы звукозаписи Европы и США разослали своих агентов по монастырям, предлагая каждому со сколько-нибудь сносным хором шестизначные и семизначные контракты. Не знаю, как компании, но любители музыки хорошо нажились на деловом стадном инстинкте: появилось множество записей средневековой музыки, все были счастливы – кроме сан-доминговских монахов.  К моменту, когда мы вышли из машины и направились к монастырским воротам, я уже начитался в прессе их жалоб, думаю, вполне искренних, на то, что успех сделал их жизнь невыносимой. Они превратились в золотую жилу для окрестных муниципалий, торопившихся обналичить культурный феномен в туристскую валюту; министерство культуры, пытаясь выжать из монастрыря весь международный культурный престиж, возило сюда зарубежных президентов и премьер-министров; министерство туризма покрикивало «давай, давай!», соблазняло настоятеля грантами и субсидиями. Монахи осерчали – мы Божьи слуги, а не музыканты!
          Занятно, монастырь давно известен своими музыкальными традициями, о них, например, упоминает путеводитель начала 1950-х годов, рекомендующий приезжать накануне сумерек, чтобы успеть и cloister посмотреть и насладиться замечательным пением монахов во время вечерней службы. Но до сенсации желающих, похоже, было немного, некоторых, по-видимому, как и нас отпугивала откровенная негостеприимность монастыря и связанная с нею неопределенность.  Не думаю, будто раньше, как, впрочем, и сейчас средневековая музыка пользовалась успехом у меломанов, не говоря уж о туристах, которым, что одно местное tipico, что другое, - грегорианский хорал так грегорианский хорал, фламенко так фламенко - было б на что вечер убить, и о чем потом рассказывать дома. Сам я не большой поклонник средневековой духовной музыки: для человека неверующего она слишком однообразна и утомительна для слуха, для верующего – она не музыка, а одна из разновидностей молитвы, короче, не концертный жанр, и я хорошо понимаю монахов, которым не хочется подвизаться в роли personalities-знаменитостей, на которых, как мухи на дерьмо слетаются зеваки со всего мира. 
          Судя  по висевшей на воротах афише, к тому моменту  обеими сторонами был достигнут компромисс: публичные исполнения происходили, не помню, раз в неделю или в две, билеты стоили недешево, в остальное время посторонних на религиозные службы не пускали - им был открыт только cloister.  Нам, собственно, ничего другого здесь не было нужно и, обходя стороной – то был «концертный день» – слонявшихся по двору, истомившихся от безделья в ожидании службы туристов, мы прямиком направились на долгожданную встречу с монастрыским двором.
Сразу скажу - равных ему в Испании нет. Ни церквовь, ни прочие строения, практически заново построенные в XVIII веке, никакого интереса не представляют, но cloister не просто стоит, а нужно увидеть, и за его красоту, и ради того, чтобы увидеть своими глазами, по какому волшебному лугу проехал готический каток.
Позвольте вместо объяснения пространную цитату из «Апологии» Бернарда из Клерво, трактата, радикально повлиявшего на содержание и изобразительный смысл готических порталов, скульптурных украшений внутри храмов и cloister’ов.  «Что пользы в смехотворных мострах, этих восхитительных и деформированных образах, в этой деформированной красоте. Какой цели служат изображения мерзких обезьян, устрашающих львов, полу-людей-кентавров, полосатых тигров, сражающихся рыцарей, трубящих в рог охотников? Что означают многотелесые с одной головой, или, наоборот,  многоголовые на одном туловище существа, животные о четырех лапах и змеиными хвостами, рыба с головой зверя, наполовину-конь-наполовину-козел? Короче, чему удивляться, что при таком разнообразии  странного и чудесного, люди склонны вычитывать больше из мраморных фигур, чем из Священного Писания, проводя целые дни за разглядыванием этих изображений вместо размышлений о Боге».
Перед вами, друзья мои, краткий перечень образов волшебного мира, перекочевывавших из народного воображения в библейские истории, а из них – на стены и капителии романских церквей. Проповедь Св. Бернарда оказалась убедительной и готика уже чуралась их. Не следует думать, будто настоятелю клервосского монастыря было чуждо чувство прекрасного, напротив, как видно из приведенной цитаты, он находил волшебные образы красивыми, – но неуместными в храме Божьем. В современных терминах его можно назвать просветителем, он хотел видеть в церквях образы-иллюстрации к Библии, и чем буквальней и подробней, сюжет за сюжетом, тем лучше. Что, принимая во внимание поголовную безграмотность прихожан и почти поголовную священников, можно считать резонной постановкой вопроса. И те скульптурные композиции, барельефные сцены, которые мы сегодня видим на порталах великих соборов – не искусство, а реализованная программа Св. Бернарда – пересказ сюжетов Священного Писания в образах.
          Быстро  сказка-идея сказывается, но пока дошло до дела, прошло около столетия, во время которого старое-волшебное существовало бок о бок с новым-иллюстративным, и наш монастырь замечателен тем, что создание его пришлось на это безвременье.      
          От  первого монастыря начала X, посвященного Св. Себастьяну, не осталось следа - его разрушил во время одного из набегов знаменитый кордовский воитель Альманзор (Al Mansur). Второй получил свое имя не в честь извечно почитавшегося в народе дня, когда Господь отдыхал после шести дней  Творения (domingo, воскресенье), а назван в честь монаха Доминго, который, согласно преданию, за тридцать два года (1041-1073) собственноручно разобрал руины старого монастыря подле деревни Силос и построил новый, за каковой подвиг веры церковь канонизировала его.
          Как считают историки, двухэтажный  cloister относится к тому времени и с XII века почти не претерпел изменений. Странно, ибо даже мне, мало сведующему в предмете человеку, невооруженным глазом видны как минимум два несовместимых в одном образном пространстве пласта - да хоть та же одинокая барельефная фигура, более уместная в персидском Ксетифоне, чем в соседстве с фигурами на плите с изображением новозаветного сюжета о неверующем Фоме.  Просмотрев по ходу писания очерка несколько книг, я махнул рукой: в них главным образом пересказывалось словами то, что видит глаз, говорилось о каких-то неконкретных «исламских влияниях» и со многими «по-видимому», «должно быть» – о гастролировавших французских строителях и ремесленниках, и т.п.; правда, мне не попадались специальные исследования, посвященные исключительно Санто Доминго де Силас, так что вам придется претерпеть мои впечатления и мысли об увиденном. 
          Хронология создания монастырского двора неизвестна, как непонятно, откуда пришли или кто додумался до нигде больше не встречающихся композиций прямых и секущих колонн в углах cloister’а. Ряд более массивных, чем другие, колонн скорее всего был поставлен изначально из технических соображений, и если реставрированные капителии не фантазия современных людей на темы средневековья, они должны были предшествовать барельефным плитам с евангелической историей воскресения Христа, пристроенным позднее в духе предложенной Св. Бернардом реформы.

Капителии замечательные: сказочное языческое воображение вплетает в ветхозаветные истории мифологических персонажей, на ветвях родимых осин сидят гриффоны, внизу под ними ползают драконы и прочая фантасмагорическая нечисть, пугая честной народ разинутыми клыкастыми пастями – и подо всем этим сцена за сценой о Воскресении, уверовавших и усомнившихся апостолах, вознесении Христа. Не знаю, как виделась эта вертикальная связка капителий и барельефов людям того времени - у меня она вызвала чувство, будто оскаленные и машущие крылами чудища охраняют Христа и апостолов от неведомых враждебных сил. Эта связь усиливается необыкновенной экспрессией библейских персонажей, причем довольно интересным решением – они одновременно статичны и динамичны, лица статичны, позы и жесты динамичны, словно вы присутствуете на виртуозной пантомиме, где люди телами, руками, поворотами голов и тел выражают не только отсутствующие слова, но и их эмоциональный смысл. Каждый барельеф по отдельности, наверное, уступает в мастерстве романско-готическим собратьям Санто Доминго – французским соборам в Везелее, Отоне и Муассаке, но там все застыли в действе, а здесь один барельеф влечет к другому, словно вы читаете увлекательную книгу и вам не терпится узнать, чем же все закончится. 
          И знаете, если бы у нас даже было бы желание послушать пение монахов, после cloister’а я бы не пошел – неукротимая энергия образов никак не сочеталась с благолепным ладом хоралов. Я благодарно кивнул гриффоно-драконьему караулу и пошел к выходу.