Я слушаю рокоты сечи
И трубные крики татар.
Я вижу над Русью далече
Широкий и тихий пожар.
А. Блок

... Поначалу проголодавшиеся князья ели молча, то и дело осушая большие серебряные чарки с белым и красным медом. Но вот Константин положил разрисованную узорами деревянную ложку на стол и, улыбаясь, взгля¬нул на брата. Со вчерашнего дня, когда ему удалось спасти свою семью, князя не оставляло хорошее расположение духа. Возвратившись с женой и детьми в Тарусу, Констан¬тин сразу же наградил Василька и уцелевших кметей серебряными чарками и деньгами, а боярина Андрея Курного порадовал богатым даром - княжеским селом, примыкавшим к его вотчине. Князю казалось хорошим предзнаменованием и то, что ему с ходу удалось разгромить большой ордынский отряд - почти все они были перебиты или взяты в полон, ушла лишь горстка.
Опершись руками на покрытую бархатом лавку, он поднялся из-за стола, взял дамасскую саблю с отделанной золотом и серебром рукояткой, в которую был вправлены рубины, и передал её Владимиру.
- Жалую тебя, брат мой хоробрый, сею саблей, дабы без пощады разил ты наших врагов!
Младший тоже встал, с поклоном принял оружие, а сам подумал насмешливо: «Дарит мне саблю татарского ты¬сячника, коего я убил...»
- Ну вот, Володимир, теперь можно порядиться о всех тревогах наших, - присаживаясь ря¬дом с братом, сказал Константин. - Идти ли нам на крымцев, дабы изгнать их с земли нашей, а может, дать бой под Тарусой? Сила собралась у нас знатная - вон сколько ратников по Тарусе сегодня прошло. Говори, бра¬те, что мыслишь об этом?
Владимир молчал, лицо его с небольшой светло-русой бородкой сразу стало серьезным.
«Костянтин говорит, что кметей у нас много. А их ведь семи тыщ не наберется, да и какие это вои...»
- Чего молчишь? - перебил его раздумье старший. - Али сомневаешься в чем?
- Что тебе сказать, брате, - еще больше нахмурился тот. - Не сер¬чай, но мне тебя не понять. Такое задумал... - Он пожал крепкими плечами, плотно обтянутыми малиновым шел¬ком рубахи. - Сколько у нас кметей?.. Две тыщи конников да пять тыщ ополченцев. Ежели бы хоть такие ополченцы, что с нашим покойным тятей на Куликово поле ходили и по¬легли там, а то одни юнцы да старцы. И с таким воинством ты хочешь побить татар, изгнать их с Тарусчины?.. - Горько усмехнувшись, Владимир безнадежно махнул рукой.
Константин помрачнел. Едва брат умолк, он резким движением взял со стола сулею с белым медом, рывком налил себе полную чарку с верхом, да так, что даже на скатерть плеснул. Не приглашая Владимира, выпил один. По¬том, бросив недовольный взгляд на брата, отчеканил:
- Всё одно будет по-моему!
Слова младшего разозлили его, хорошее настроение куда и делось. Тарусский князь был горд, крут норовом, если что задумал, ни с чьим мнением не привык считаться, разубедить его редко кому удавалось. Владимир знал это и не перечил брату, с дет¬ских лет был послушен его воле. Но тут не сдержался, бросил в сердцах:
- Безрассудство всё это!
Кровь прилила к голове Константина, затуманила взор… «Вот тебе и брат родный! Не только не поддержал, а еще насмеялся, супротив пошел!..»
Тарусский встал, прошелся по горнице, с досадой думал: «Вишь, как себя показал. А я-то мыслил: заранее переговорю с ним, дабы на Думе боярской завтра он сказал нужное слово. Почитал за храбреца, чай, все¬гда первым в сечу кидался. Чего греха таить, надеялся, что укрепит меня в сем решении, сомнения мои развеет!».
Немного поостыв, подошел к брату, спросил не без ехидства:
- Может, посоветуешь бросить отчий удел и на поклон в Москву податься?.. Как мыслишь: приютят, сделают такую ми¬лость?
Владимир поднялся с лавки, не обращая внимания на насмешливый тон старшего, сказал спокойно:
- Москве ныне не до нас, Константин. Сам знаешь, что та¬тары на неё идут, а помощи ей ждать неоткуда. Михаил Тверской и Олег Рязанский, затаились, выжидают, что дальше будет.
- Ты, Володимир, от дела не уходи, прямиком скажи, что мыслишь о моем решении?! - повысил голос Тарусский князь.
- А ты на меня не кричи!, - вспыхнул младший и, не отводя сердитого взгляда от нахмуренного лица брата, продолжал:
- Уж коль пришло к тому, скажу тебе правду начистую. Не можна ныне Тарусе да и всем землям удельным в оди¬ночку стоять. Со всех сторон земли русские окружены врагами. Как противоборствовать, когда каждый князь, опричь своей вотчины, ни о чем знать не хочет. В мамайщину собрались все в единую силу, вот и побили Орду. А только с Мамаем управились, каждый снова о своем гнезде только и мыслит. Потому и бьют нас враги по одиночке...
Вглядываясь в потемневшие от волнения голубые глаза младшего брата, Константин с удивлением слушал его. Владимир, вчера еще отрок, во всем поддерживавший его, со всем соглашавшийся, теперь имеет суждение свое! Вырос!.
Константин Иванович и гневался на Владимира, и невольно гордился им, угрюмые складки на его лице ¬немного разгладились, но в душе множились сомнения: «Верно ли хочу поступить? Может, прав он, а не я?..»
А Владимир, почувствовав колебание старшего, продолжал высказывать свое:
- Не можем мы с такой малой силой идти на татар! Надо всё воинство вести на полночь, соединиться с московскими полками. Тут же, на Тарусчине, мы как в силке, что на зверя ставят, окажемся. Ежели даже побьем крымчаков, кои на Тарусу идут, другие ордынцы нас разобьют!
Но Константин не внял доводам младшего. Бросив на него мрачный взгляд, упрямо буркнул:
- Захмелел ты, должно, Володимир, - такие речи ве¬дешь! Ан по-моему будет!

ГЛАВА 21

Не успели ватажники закончить свою трапе¬зу - наспех сваренные щи и постную толокняную кашу, как во Владычном монастыре объявился монах из Тарусы. Длинный, худющий, на сухощавом, испещренном морщинами лице, темные глаза сверкают лихорадочным блеском под седыми бровями. Старец проша¬гал верст двадцать по бездорожью и от усталости едва держался на ногах. Его вел под руку пришедший с ним из Та¬русы совсем молодой чернец.
Монастырский двор был опять заполнен братией. Обычно крестьяне, холопы да и монахи не опасались лесных мо¬лодцов, нередко находя у них защиту от обид и притесне¬ний. Узнав, что пришлая ватага разбойников расправилась с ордынскими прихвостнями, которые привели в обитель татарский отряд, они воз¬вратились обратно.
Тарусские монахи взошли на паперть монастырской церкви. Воздев к небу руки, старец окинул возбужденным взглядом собравшихся во дворе, и стал вы¬крикивать взволнованно
- Люди! Прогневили мы Господа нашего! Наслал он на нас, грешных, нечестивых агарян! Аще хотите уберечь веру христианскую и землю отчую от поругания, защитить от убийства и бесчестья жен и чад своих, все должны встать под стяги благословенного князя Костянтина Тарусского. Землю нашу заполонили окаянные, повсюду они - в Туле, в Калуге, в Верее и в Серпухове!..
«И в Верее уже?!», - Федор пригорюнился. – Вот и до моих родных беда докатилась!..
- Собирает князь Костянтин рать в славном граде Та¬русе, - по-прежнему раздавался на притихшем дворе голос старца. - Хочет он выступить супротив лютого ворога. Все, оружны и не оружны, идите в Тарусу, на которою го¬нят орды безбожных крымчаков!
Монах замолк, вытер рукавом выцветшей рясы лицо, устало опустился на каменную ступеньку.
Некоторое время во дворе царило молчание, но вот кто-то из монахов воскликнул с отчаянием:
- Грешны мы! Грешны, о Господи!..
И тотчас со всех сторон понеслось:
- Пришла погибель земле тарусской! Беда! За грехи карает нас Господь! Прогневили мы Господа, в великой гордыне живе за то и казнит нас! Боже, спаси и помилуй!..
- Ну и дела!, - бросил Ивашко-кашевар и, подмигнув лесовикам разудалыми голубыми глазами, предложил: - Может, и нам податься в Тарусу, ребяты? Давно рука кистенем не играла, хоть на ордынцах душу отведем.
- Поздно уже! - буркнул дряблолицый Рудак. - Пока дойдем, татары Тарусу, как всё, прахом пустят.
- У страха глаза велики, - хмуро заметил Клепа. - Только чего нам опасаться? За живот свой, что ли? Так он весь при нас! - зло тряхнул он своим рваным рубищем. - За головы свои мы-то никогда не боялись.
- И все ж, ежели по совести, не лежит у меня душа к такому. Мы - ватага вольная, неча нам в чужое дело лезть, для тарусцев стараться! - недовольно выкрикнул долговязый лесовик и с досадой сплюнул.
- Что тарусцы, что москвичи - одно племя! - сердито бросил Клепа.
- Верно молвишь, Егорко, - может, впервые назвал рыжего по имени атаман, подошел к нему, положил на его плечо свою руку. Рубище Клепы и нарядный кафтан Гордея так не вязались друг с другом, что Митрошка прыснул в кулак.
Ватажники настороженно смотрели на Гордея, но тот молчал – он всё еще не знал на что решиться. А Федора тоже заполнили сомнения. Его тянуло к родным в Верею, хотелось увидеться с Галькой, по которой так скучал. Ведь были те от него нынче совсем близко – за день-другой можно добраться... Монах сказал, что Верею захватили татары. Тем паче он должен туда идти. Может, окаянные обминули его село? Meста те ему хорошо знакомы, чай, когда-то от воеводы верейского там хоронился...
А на монастырском дворе страсти разгорались всё пуще. Страх и паника несколько улеглись, но вокруг слышались взволнованные голоса. Одни предлагали откликнуться на призыв вступить в тарусское ополчение (князь, хоть чужой, но ведь соседи - до Тарусы всего ничего), другие были против. Люди спорили, хватали друг друга за грудки. В шуме, парившем на монастырском дворе, глох голос тарусского старца, который, стоя на паперти, тщетно пытался утихомирить разбушевавшихся.
Федор, покусывая стебелек сухой травинки, исподволь прислушивался к разноречивым толкам, - он всё еще колебался. Но он был воин, к тому же по-прежнему винил себя, что, хоть не по своей вине, но не исполнил свой долг - не предупредил коломенского воеводу о нашествии. Наконец Федор решился: пробравшись через густую толпу, поднялся на паперть церкви; закричал громко:
- Слушай меня, люд православный! Верно тарусский монах сказал: надо всем миром стать против окаянных ворогов!
Лесовики, стоявшие отдельной группкой, шумевшей больше всех, разом смолкли, удивле¬нно уставились на Федора - тот до сих пор не только не кричал, но даже говорил-то редко, многие в ватаге никогда голоса его не слышали, а тут!..
Глядя на них, притихли монахи и сироты. Кто-то из них не удержался, выкрикнул задиристо:
- А сам-то ты, разудалый, из каких будешь, что нас зовешь, отколь тут взялся?
Федор выпрямился, от¬чего его могучая стать стала еще внушительнее; ответил голосом зычным:
- Порубежник я, а ранее десятником был в дружине князя Боброка-Волынца! Ратное дело знаю, с ордынцами не раз в сечах бился. На поле Куликовом тоже был!.. – И вдруг, неожиданно даже для самого себя, предложил:
- Кто на¬думал в Тарусу идти, становись сюда! Я поведу вас!
Некоторое время люди на монастырском дворе стояли не двигаясь, но вот один за другим к Федору потянулись сироты помоложе, потом монахи-чернецы.
- Благослови тебя Господь! - осенил Федора крестным знамением тарусский старец.
Повернувшись к осталь¬ным ополченцам, провозгласил торжественно: - Пусть сойдет на вас, Божья благодать, за то, что в сей трудный час встали вы за землю отчую, за веру нашу!
Гордей с лесовиками, посовещавщись, тоже подошли к паперти.
Спустя час-другой сборный отряд из ватажников, кре¬стьян и монахов во главе с Федором, Гордеем и тарусским старцем покинули Владычный монастырь и направились вверх по Оке к Тарусе.

ГЛАВА 22

Когда Владимир вышел, Константин еще некоторое время взволнованно вышагивал по горнице. От стола с неприбранными яствами к оконцу, снова к столу и снова к оконцу. Налил себе чарку меда, но не выпил, присел на лавку, держа её в руке, задумался. Решимость, с которой до разговора с братом он был настроен выступить против татар, поколебалась. Даже пожалел, что стал советоваться с ним. «Не только веру мою не укрепил, а навел на меня тревогу...»
Князь покинул горницу и по длинному коридору направился в покои княгини. При его появлении сонная девушка, сидевшая в слезах на лавке в передней комнате, испуганно вскочила. Ольга Федоровна уже второй день не выходила из опочивальни, ей нездоровилось, болело сердце - никак не могла придти в себя после всего, что случилось.
Дуняша, поклонившись князю, молча посторонилась, пропуская его к двери. Ольга Федоровна, бледная, с синими полукружьями под глазами, лежала в постели. Она бодрствовала - сон не шел к ней, снова переживала прошлое, со страхом думала о том , что ждет их. Как она корила себя за то, что не прислушалась к советам боярина Андрея Ивановича. Из-за этого полегло столько тарусских воинов, погиб юный сын боярский Дмитрий. Ему б только жить да жить, такому сильному, статному и красивому! Но его уже нет! Бедная Дуняша, осталась без суженого, плачет безутешно. Taкая напасть пришла! Андрей Иванович лишь чудом уцелел, но не сможет, наверное, владеть рукой, перерубленной татарской саблей... Но как ни страшно было тогда Ольге, она не могла отвести глаз от оконца в возке. Видела, как шла сеча, видела искаженные лица сражавшихся, видела, как падали с ко¬ней убитые и раненые...
Громко скрипнула дверь. От неожиданности княгиня вскрикнула, порывисто приподнялась. В тусклом свете ви¬севшей под образом лампадки узнала мужа и обессиленно откинулась на пуховые подушки, закрыла глаза.
Всё еще не в духе, раздраженный Константин Иванович подошел к ней, присел, провел рукой по распущенным волосам. Ольга Федоровна припала к его груди, обняла за шею. Радостное волнение охватило её. Так бы и сидела рядом, не выпуская его из объятий. От её ласки Константин понемногу успокаивался, заулыбался. Потом снял со своих плеч руки жены. Отстранившись, с за¬таенной грустью пристально взглянул в её глаза. Сердце Ольги тревожно сжалось, когда встретились их взгляды.
Как она всегда боялась этого взгляда! Он опять что-то за¬думал, её неугомонный муж, что-то неведомое и опасное… Никто во всем княжестве не сумеет теперь отговорить его. Вот так же, с грустью, смотрел он ей в глаза два года назад, когда решил идти на поле Куликово. А ведь покойный свекор, князь Иван Костянтинович, оставлял его осад¬ным воеводой в Тарусе. Ничто не помогло - ни Ольгины слезы, ни наказ отца, ни уговоры старшего брата. К сча¬стью, Костянтин вернулся, хотя и раненый. А мог погиб¬нуть, как погибли его отец и брат...
- Что ты надумал, Костянко?! - воскликнула княгиня, не отрывая от лица мужа взволнованного, беспокойного взгляда.
- Что надумал, то уж надумал, Ольга! - нахмурившись, обронил тот и, помолчав, не терпящим возражений го¬лосом сказал: - Завтра уедешь с чадами из Тарусы. Возь¬мешь с собой всю казну нашу и то, без чего не обойтись.
- Снова разлука? - в отчаянии спросила она.
- Не перебивай! - строго произнес князь - Поедешь в Рязань к Олегу. В сей тяжкий час, почитай, один он живет и делает всё с разумом. В мамайщину ни единого воя не потерял и сейчас в стороне остался. Ведомо мне стало, что с Тохтамышем-ханом он сговорился, и тот окружь земли рязанской свои орды повел. Мы же, князья тарусские, всё за Москвой тянемся, ратников своих губим. Ныне же всё потерять можем, потому что в сей лихой час одни остались.
- Что ты надумал, Костянтин?
- Об том скажу после.
- Не томи мою душу!
Но он не ответил, молча зажег от лампадки лучину, обошел с огнем светцы. Стало веселее, нарядно проступили на бревенчатых стенах яркие вышивки. Ольга Федоровна встала с постели, подошла к мужу, который стоял у оконца, беспокойным голосом сказала:
- Рязань - ненадежное место, Константин. Не верю я ордынцам. Ежели они, чего недоброго, Москву повоюют, то и Рязань в стороне не останется.
Князь вспыхнул, сердито посмотрел на жену, но постарался подавить в себе закипающее раздражение, бросил недо¬вольно:
- Потому в Рязань, что ныне никуда не проехать больше!
Ольга в недоумении подняла тонкие брови…
- В Тверь и Новгород пути нет - повсюду бессчетно вражеских отрядов. Чтобы в полон вас не захватили, всю мою дружину доведется в охрану приставить,- пояснил он.
- А что сам мыслишь делать?
- Что мыслю, то уж мыслю! - буркнул Константин и, неожиданно схватив светец за длинную серебряную ножку, резко поднял его из корыта с водой и с силой опустил обратно. Вода залила дорогой шемахинский ковер, но Ольга даже не заметила этого, - по-прежнему не отводила взволнованного взгляда от мужа, который всё выговаривал и выговаривал то, что давно уже накипело у него на душе:
- И ты, и Володимир в речах своих о Москве тревожитесь. Дескать, ежели повоюют её татары, то и Тарусе не устоять. Когда-то отец и старший брат покойные тоже весь час толковали: «Надо Москвы держаться! Она, мол, защита для нас единая!..» Во все рати и походы с великим князем Московским Дмитрием ходили... А толку? Погибли на поле Куликовом безвременно. А держались бы Олега Рязанского, и по сей день б здравствовали. И я за ними следом тянулся, на отца твоего, что дружбу с Рязанью водит, серчал...
Константин осекся на полуслове, - вспомнил о вести, которую утаил от жены: ордынцы, захватив Тулу, убили старого князя, отца Ольги, а княжескую семью полонили и угнали в Крым. Но княгиня, вся во власти тягостного разговора с мужем, ничего не заметила. Только когда князь, оправившись от недолгого замешательства, снова посетовал на то, что Таруса одна и нет никого, кто стоял бы против татар рядом, Ольга Федоровна невольно подумала: «А ведь в прошлом году приезжал к нам великий боярин московский Тютчев, предлагал союз с Москвой, так ты ж ведь отказался..»
Княгиня встала с широкой лавки, застеленной шелковым одеялом и пуховыми подушками. В длинной, до пят, белой рубашке, она в свете мигающих свечей показалась князю какой-то призрачной, бесплотной, будто привидение… Неожиданно ему стало на миг жутко и, повинуясь безотчетному порыву, он схватил жену в объятия и, почувствовав теплоту её тела, опрокинул на постель и жадно овладел ею. И лишь тогда окончательно успокоился. Крепко прижимая Ольгу к себе, доверчиво положил голову на её плечо. А она, ничего не ощутив во время близости с мужем, только еще больше разволновалась, всё спрашивала и спрашивала:
- Что с тобой, Константин? Что с тобой?.. Я тебя таким никогда не видела. Будто прощаешься навеки.
- Может, и навеки...
- Что ты, родной, что ты? - растерянно шептала она, глаза её от страха расширились. И вдруг, резко отстранившись, выкрикнула: - Говори, что задумал!
- Не голоси! - повысил он голос, но тут же, словно устыдившись, сказал ласково: - Будет, Оленька, будет тебе. Успокойся... А уж коль хочешь знать, что задумал, скажу. Задумал то, что ныне только и надо учинить, - идти в чисто поле на окаянного ворога. Разбить ордынцев или голову честно сложить.
Княгиню будто ошеломили, так и застыла недвижимая, потом расплакалась. Наконец взяла себя в руки, обтерла слезы с лица, размазав румяны, тихо, но твердо сказала:
- Не делай сего, Константин Иванович. В чистом поле тебе не управиться с татарами. Много их, и все они лихие воины.
Князь нахмурился, встав с постели, отвернулся. Будто сговорились все! Не верят! Володимир не верит, она тоже... А сам он ве¬рит? Да, верит! Сомневался поначалу, а теперь
ве¬рит. В удачу свою, в удаль свою. Наперекор всем верит. И еще потому решил идти, что крымчаков, гонящих на Тарусу, не так уж и много - дозорные поведали: одна Шуракальская орда. Остальные с ханом Тохтамышем на Москву направились. Конечно, он, князь Тарусский, мог бы бросить свою землю и вместе с женой, детьми, ближними боярами и дружиной податься на север. Но не в праве он это сделать, оста¬вить люд тарусский - горожан и сирот, что по его при¬зыву пришли в Тарусу из других городов. Покинуть их, а самому бежать? Нет, так не гоже!..
А другой голос шептал ему: «Безрассудство! Не устоять тебе против ордынцев. Не хочешь искать приюта у других князей, в других землях, уходи в леса...» Нет! Пускай он погибнет, но не уйдет с Тарусчины, не померявшись силой с ордынцами!..
Константин Иванович так задумался, что забыл о жене. В опочивальне царила тягостная, томительная тишина, оплывая, гасли одна за другой выгоревшие свечи. Но вот князь словно очнулся, перевел взгляд на съежившуюся в ожидании Ольгу, сказал строго:
- С утра готовься к отъезду! - И быстрыми шагами покинул опочивальню.

ГЛАВА 23

На рассвете в Тарусу прискакали дозорные, следившие ва крымцами. Им удалось ночью пробраться к стану Бека Хаджи, который расположился в тридцати верстах от города. Схваченный в полон шуракалец подтвердил, что орда идет на Тарусу и скоро будет под её стенами. Тайная надежда, что крымцы свернут и направятся на Москву тем же путем, которым прошли все полчища Тохтамыша, растаяла. Отправив жену и детей в Рязань, князь Константин велел собрать боярскую Думу.
Просторную светлицу заполнили воеводы и ближние бояре, пришли игумен Никон и брат князя Владимир. Все были встревожены, угрюмы - знали уже с какой вестью вернулись дозорные.
- Будем сражаться! - упрямо бросил князь Тарусский. - Лучше смерть принять, нежели в неволе быть! Сразиться с ордынцами так, как отец наш, Иван Константиныч, брат наш старший и тыщи храбрых тарусцев на поле Куликовом.
- Верно сказал пресветлый князь наш Константин Иваныч! - поддержал его боярин Курной. - Я хоть с одной рукой, а тож буду биться за Тарусу. И всех к тому зову!
Еще два боярина были за то, чтобы идти навстречу врагу. Остальные молчали. В тусклом свете, скупо пробивавшемся через слюдяные оконца, едва можно было различить хмурые, взволнованные лица собравшихся людей.
- Чего молчите, бояре? - Константин резко поднялся с кресла-трона, обвел всех пристальным взглядом. - В старину наши предки говорили: «Се сколь добро и сколь красно, ежели жити, братии, вкупе!» Так оно и сейчас!
- А я мыслю, что надо тебе, Константин Иваныч, со всей дружиной и ополченьем подаваться на полночь! - раздался звонкий голос князя Владимира. - Так я раньше полагал, так и ныне считаю. Еще вчера о том говорил тебе, княже... - И, помолчав, с упреком добавил: - И о том, что в Тарусу пригнал гонец от князя Володимира Серпуховского, надо бы тебе Думе сказать. А уж коль промолчал, то не обессудь, я поведаю!
Князь Константин побледнел от гнева, стукнул кулаком по подлокотнику трона, закричал:
- Не твоего ума дело! Нишкни!..
Но Владимир, что впервые на людях пошел против старшего брата, не стал молчать:
- Коль уж начал, поведаю! Зовет князь Серпуховский нас в Волок Ламский, бояре. Сбирает он там полки, чтобы выступить на ордынцев... - И, обращаясь к Константину, уже поспокойнее добавил: - Сам же ты, брат, сказал, что вкупе и добро, и красно быть. Вот и надобно нам идти в Волок. Тут же с малыми силами всё утеряем - и землю отчую, и воинство, да и головы сложим зазря. А ежели вкупе с Серпуховским, всё по-дру¬гому будет... - Он хотел еще что-то молвить, но старший снова резко оборвал его:
- Не в наш род ты удался, Володимир!
Тот лишь сердито сверкнул на брата глазами и, че¬каня каждое слово, произнес:
- За свою жизнь не опасаюсь. Ежели и погибну, некому по мне горевать, нет у меня ни жены, ни чад. В битвах, что сражался, не из последних был. Только присказку никогда не забываю: «Плетью обуха не перешибешь.» Потому и го¬ворю: не управиться нам одним с ордынцами!.. - заключил он и тяжело опустился на лавку.
В светлице снова воцарилась гнетущая тишина. Но не¬надолго.
- Видит Господь: верно молвит брат твой, светлый княже, - послышался звучный бас игумена Никона. - Молод Володимир, но мудр, аки старец, проживший век. Не можно допустить избиения человецей - чад Божиих. Святые угодники к миру людей призывали, сердца свои не ярить. А кесари мирские не слушают гласа всевышнего, в суете губят род человечий... - Он тяжело вздохнул и продолжал: - Да что об сем говорить, аки повелось уж так на Божьем свете. Мыслю я тож: не надо в малолюдстве против безбожной орды идти. По лесам и топям следует схорониться людям. И не токмо женам, старцам и чадам, а воям –и ратникам, и тебе, княже, и боярам твоим. Всем!..
Большитво бояр и воевод поддержало Владимира и игумена. Но это не облагоразумило Тарусского - он продолжал настаивать на своем.
- Князь я ваш или нет?! - грозно возгласил он и, отметая все возражения, сказал: - В чистом поле будем с крымцами биться. Коль не сможем землю свою от врагов отстоять, то не жить нам на ней! Наказываю воинство поднимать, завтра выступаем!
Конец первой части.