Уже сколько раз твердили миру сторонники Михаила Александровича Шолохова, что он – непревзойденный гений, равный по масштабу Пушкину, Толстому и Достоевскому, и потому нет и не может быть никаких сомнений, кто именно написал «Тихий Дон».
    Тем не менее, противники классика советской литературы в течение почти 80 лет настойчиво обвиняют его в плагиате, а попросту говоря, - в воровстве. Они доказывают, что Шолохов в деталях описывал реальные события, участником и свидетелем которых заведомо быть не мог. А на вопрос, откуда почерпнуты те или иные подробности, он ссылался на общение с соседями – станичниками, на загадочные «детские рефлексы» или просто на забывчивость использованных источников информации. Он даже не мог продемонстрировать ни рукописей, ни записных книжек, вообще никаких реальных свидетельств своей работы над книгой.
    «Да ничего подобного, - торжествуют официальные шолоховцы, - вот вам рукописи, хоть и найденные  после кончины автора и спустя почти полвека с момента выхода первых частей романа, но написанные, как подтвердила экспертиза, рукой самого Шолохова и, частично, его жены Марии Петровны.»
    «Напрасно радуетесь, - возражают ниспровергатели «законного» автора, - это вовсе не тот человек, с которого изготовила машинописный вариант станичная машинистка З.М. Евреинова. Найденная рукопись не подлинник, а его имитация, изготовленная специально для предъявления комиссии, разбиравшейся с плагиатом еще при зарождении подозрений. А Зоя Михайловна, не исключено, вообще печатала с текста, написанного лично автором, но... не Шолоховым.»
    «Да как можно такое выдумывать, - возмущаются защитники, - ведь принадлежащие Шолохову десятки правок на каждой странице рукописи – свидетельство кропотливой работы взыскательного мастера над каждой деталью, каждым словом.»
    «Ничего подобного, - ехидничает противостоящий лагерь, - анализ всех этих исправлений свидетельствует об ином: тот, чьей рукой это написано, сам не понимал сути многих вещей, о которых идет речь, а иной раз, вероятно, не мог разобрать почерк настоящего автора, у которого заимствовался текст.»
    «Ах, так? Тогда все те, кто выступает против Шолохова, - мракобесы, литературные киллеры и пигмеи, не способные подняться до понимания его творчества.»
    В ответ, тоже не слишком стесняясь в выборе выражений, оппоненты Михаила Александровича пытаются опорочить его не только как писателя, но и как личность: «Это абсолютная бездарность, мнимая величина, раздутая критиками; он горький пьяница, хам, мародер, завистник, подхалим и шут гороховый; на его лице лежала печать ничтожества; он задаривал Нобелевских академиков донскими скакунами и бочками черной икры. Да и вообще, такой низкий и подлый человек не мог быть творцом «Тихого Дона».
    Характер многолетних споров по проблеме авторства всемирно известной книги изложен, конечно, слегка утрированно, но суть их именно такова, и практически все приведенные фразы имеют за собой конкретные первоисточники. К сожалению, для их перечисления здесь просто нет места.
    Одно время казалось, что участники полемики выложили все свои козыри, и теперь - за отсутствием дополнительных аргументов и фактов – их схватка вот – вот закончится вничью. Но не тут-то было: к 100- летию писателя страсти разгорелись с новой силой, появилось немало свежих публикаций «за» и «против», и среди них – весьма занимательные.
     Хотелось бы познакомить сегодня читателей газеты «Запад - Восток» с одной из них, где обосновывается своеобразная версия происхождения «Тихого Дона». Ее выдвинул проживающий ныне в Израиле, а в прошлом – студент филологического факультета МГУ Зеев Бар - Селла.
    На фоне традиционных подозрений, что Шолохов сочинил роман на основе  присвоенной им рукописи кого-то из старых донских писателей (Ф. Крюкова,  Р.Кутова, С. Голоушева, И. Родионова) или многочисленных безымянных «контриков», основная идея Бар - Селлы звучит совершенно неожиданно. В выступлении по телевидению он в сжатой форме сформулировал ее словами, вынесенными в заголовок статьи: «Шолохов не только не писал «Тихий Дон», он даже его не украл. Ему поручили быть автором «Тихого Дона».
    Версию эту З. Бар - Селла стал разрабатывать несколько лет назад, изложив позднее ее принципиальные положения в газетно – журнальных публикациях. А итоги своих поисков и находок он подводит в фундаментальной научной монографии «Литературный котлован». Пока в Москве вышел только первый том под названием «Проект «писатель Шолохов». Готовятся к изданию две следующие части: «Тихий Дон» против Шолохова» и «Автор «Тихого Дона».
    Книгу ожидали с большим интересом, поскольку рекламировали ее как труд, способный окончательно подорвать позиции сторонников М. Шолохова. И не успела монография дойти до московской типографии, на нее уже обрушились «Литературная газета», ленинская «Правда», другие издания. Один из критиков обозвал работу Бар - Селлы «грязным котлованом», а его изыскания – «сатанинскими плясками на книгах гения», хотя о содержании мог судить лишь по опубликованным фрагментам. Буквально, как в недобрые старые времена, когда «передовики производства» в откликах на обруганное произведение очередного опального автора с гордостью заявляли, что они его, конечно, не читали, но возмущены, клеймят позором и требуют ...»
    И как тут не вспомнить нетленный образец этого жанра – письмо представителей советского крестьянства, которые пастернаковского «Доктора Живаго» прочитать тоже не успели, но от чистого сердца рапортовали в редакцию газеты (цитирую): «Наш колхоз продал государству в этом году 250 тысяч пудов хлеба, ... от каждой коровы мы надоили по 2070 литров молока. И поэтому с радостью встретили сообщение о том, что Пастернак лишен высокого звания советского писателя».
    Вот нечто похожее произошло в России наших дней с антишолоховским «Литературным котлованом», но тут уж автора обливали грязью не колхозники – ударники, а члены союза писателей и доктора наук. К счастью, Бар - Селлу ничего не лишили, а книга вышла в свет. Давайте перелистаем страницы этого солидного тома.
    Если верить «Котловану», история «Тихого Дона» берет начало в результатах подведения первых итогов Советской власти. Специалисты – аналитики ВЧК, преобразованной к тому времени в «Объединенное государственное политическое управление» (ОГПУ) пришли к печальному выводу, что, наряду с крахом надежд на успехи в важнейших сферах жизни, не приходится ожидать в ближайшем будущем также великих достижений в области культуры и в литературе, в частности. А так хотелось бы отметить грядущий юбилей Октября каким-нибудь шедевром! И тогда решили не ждать стихийного появления достойного произведения, а поступить с литературой как с фабриками, заводами, поместьями, и поставить на службу пролетариату экспроприированные культурные ценности. В этой связи обратили внимание на давно хранящуюся без всякой пользы рукопись некоего отъявленного белогвардейца и сумели оценить ее высокие художественные достоинства в раскрытии образов донских казаков.
    В итоге, по инициативе Информационного отдела ОГПУ, курировавшего по совместительству и интеллектуальную жизнь страны, родился секретный проект, названный впоследствии самой грандиозной мистификацией  XX века. Им предусматривалось создание силами коллектива писателей и под патронажем чекистов советской эпопеи, достойной «Войны и мира». (Совершенно случайно это решение оказалось созвучным выступлению Владимира Маяковского на писательской конференции той поры: «Вопрос стоит не о том, чтобы из пролетарских писателей появились Горькие и Толстые ... Толстого – индивидуалиста мы заменим коллективным Толстым».)
    А какова тут роль Шолохова? Оказывается, семнадцатилетний Миша оказался в поле зрения Лубянки волей случая и вне всякой связи с литературой. С ним познакомился в Ростове и завербовал в качестве осведомителя сотрудник Экологического управления ОГПУ Леон Галустович Мирумов. Скорее всего, неожиданный приезд и обустройство Шолохова в столице в 22 -ом году произошли не без его протекции. По крайней мере, жилуправление, где Михаил одно время трудился счетоводом, находилось в ведении именно Мирумова. Нельзя исключить, что первые журналистские опыты, фельетоны в молодежной газете за подписью М. Шолох, тоже как-то связаны с его покровителем, имевшим, к стати, литературные наклонности и даже корпевшим над пьесой «Любовь чекиста».
    Когда дело дошло до назначения автора будущей книги, выбор, вполне естественно, пал на Шолохова. Лучшую кандидатуру трудно и сыскать: подходящая биография, вырос на Дону, хоть и не совсем пролетарий, но близок к тому. Миша мечтает заняться литературным трудом, уже имеет несколько публикаций. Немаловажно также – он «свой человек», его и вербовать не надо.
    На первом этапе реализации проекта Шолохову предстояло заявить о себе как о писателе, что на языке спецслужб, отмечает Бар - Селла, именуется «легендированием», формированием легенды. (По моему мнению, тут больше подходит термин «легализация агента», но это дело вкуса. В.Л.)
    Куратором работы утвердили уже известного нам Л. Мирумова, в квартире которого Михаил тогда даже поселился. И с помощью «соавторов» Шолохов за короткое время опубликовал 14 рассказов.
    Определить полный состав писательской команды Бар – Селла пока не сумел, но выявлены «следы» участия в работе известного писателя Александра Серафимовича (не потому ли он впоследствии так восхвалял и поддерживал Шолохова), того же Мирумова и еще трех лиц, не названных поименно и, может быть, представлявших Литературную коллегию ОГПУ. (Водилось там такое подразделение по редактированию ведомственных материалов).
    В архиве удалось обнаружить машинописный текст одного из ранних рассказов («Коловерть»), на титульном листе которого можно прочитать: «Товарищу по работе Мирумову Леону посвящаю». Необычные, следует признать, «товарищи»: ничего общего ни по возрасту, ни по служебному положению. Но  «что-то» же их крепко связывало? (Глава, где об этом рассказано, с иронией названа «Милый друг».) А самое интересное – посвящение это никогда не было обнародовано и осталось зачеркнутым в предварительном варианте. Инициатива посвящения исходила, видимо, от благодарного Шолохова, специалисты же соблюдали правила конспирации.
    Пока юный прозаик с помощниками издавали первые книжечки, вобравшие газетные и журнальные рассказы, параллельно развернулась переработка бесхозной рукописи. Израильский исследователь не только выдвинул предположение о создании эпопеи методом «бригадного подряда», но и вполне аргументированно обосновал кандидатуру автора первоисточника. Это Вениамин Алексеевич Краснушкин, уроженец донской станицы, университетски образованный литератор, имевший в своем активе чуть ли не тысячу публикаций, вышедших под псевдонимом «Виктор Севский». Среди этих публикаций – роман, повести, биография генерала Корнилова, множество статей и очерков. В его книге «Провинциальные картинки» встречается дворянин Листницкий. И эта не столь уж распространенная фамилия принадлежит, если вспомнить, двум героям (отцу и сыну) из «Тихого Дона». Совпадение?
    В. Краснушкин приступал к роману (предполагаемое название – «Донская волна») как о роковом любовном треугольнике, в котором можно предугадать судьбы будущих Григория, Аксиньи, ее мужа Степана. С началом Первой Мировой войны замысел расширился, но не был реализован по весьма «объективной» причине: автор безвременно закончил свой путь в подвалах  Ростовской ЧК ...
    Значительный удельный вес в «Литературном котловане» приходится на текстологический анализ творческого наследия Шолохова в увязке с его биографией ( во многом, кстати, надуманной). И на этой основе доказывается полная неспособность его к самостоятельному творчеству да и к писанию вообще. Бар - Селла считает, что рукопись Краснушкина легла в основу не только «Тихого Дона», но и большинства «Донских рассказов». Мало того, он приводит отрывки, образы и эпизоды, перекочевавшие из «главной» книги в «Поднятую целину», в главы романа «Они сражались за Родину» и даже в очерки военной поры.
    Обратимся теперь к некоторым подробностям создания самой эпопеи о «казачьем Гамлете», как назвал Григория Мелехова один из критиков.
    По дате на первом листе найденного сравнительно недавно черновика известно, что 6-го ноября  26- го года Шолохов «сел за стол с намерением писать книгу». А в начале следующего года, как установил Бар - Селла,  уже велись переговоры об издании романа с точным указанием его объема. Эти темпы представляются совершенно нереальными, но, быть может, работа началась задолго до зафиксированного срока? Нет, непохоже, если судить по приведенным в «Котловане» документам.
    Вот, например, отрывок из письма, отправленного Шолоховым жене в станицу Вешенскую 4 апреля 26-го года: «По приезде (из Москвы домой) сейчас же сажусь за роман. Мне необходимо писать то, что называется полотном...» (Здесь и далее подчеркнуто мной. В.Л.) Отметим для себя: в апреле к делу еще не приступали.
    Прошло почти 5 месяцев, и 26 августа Маруся (так Шолохов обращался к жене) получила очередное послание, из которого ясно, что он все еще в Москве, и у него появились важные тайны: «Хотелось бы, чтобы это письмо ты прочла одна, без посторонних ...От меня ждут большой вещи, и если я ее не сдам за эти года, то есть 26 – 27-ой, то я сойду с литературной сцены.» А заканчивается письмо на неожиданно оптимистической ноте: автор сообщает, что склоняется провести зиму в Вешках для написания романа и сделает это вне всякого сомнения.»
    Давайте вместе с Бар - Селлой задумаемся и порассуждаем, что все это значит: почему ему «необходимо» писать, какие у него секреты от «посторонних», кто может ждать от него «большой вещи» и к тому же в столь сжатые сроки? Ведь ему только 21 год, он напечатал всего несколько рассказов (и то не совсем самостоятельно) и даже значение слова «полотно» в переносном смысле не совсем, похоже, понимает. И вдруг -  роман, причем большой!
    А по какой причине он за весну и лето так и не брался за книгу, но уверен, что за несколько месяцев напишет ее? И ведь на самом деле умудрился ее завершить, как намечалось.
    Самое же загадочное – отчего он опасается «сойти со сцены», если не уложится в сроки, и даже сожалеет, что «тогда придется проститься с  писательством вообще и с романом в частности»?
    Если бы речь шла о нормальном для человека свободной профессии творческом процессе, то подобные страхи смотрелись бы просто как недоразумение: кто мог запретить ему писать и, тем более, лишить его замыслов о собственном романе? Но вот если он, будучи участником важного общего дела, к тому же контролируемого «органами», не справляется с задачами, тогда озабоченность понятна: исполняющего обязанности автора недолго и заменить.
    И тут я наткнулся на интересные сведения, но не в «Котловане», а совсем в других изданиях.
    В документальном повествовании Бориса Сопельняка «Смерть в рассрочку» цитируется высказывание Сталина, связанное с неоднократными обращениями к нему М. Шолохова с жалобами на  необоснованные репрессии к его землякам. И в ходе одной из бесед вождь, якобы, раздраженно заметил: «Если Шолохов не поумнеет, то у партии найдуться возможности подыскать для «Тихого Дона» другого автора! (!!)
    Эту же реплику Сталина приводит известный литературный критик Ст. Рассадин, правда, связывая ее не с «жалобами», а с шолоховской неподатливостью в трактовке образа Григория Мелехова. Но, независимо от вызвавшего эту реплику повода, сталинские слова косвенно подтверждают правду З. Бар - Селлы: Шолохову на самом деле доверили авторскую миссию.
    А что касается кремлевского «хозяина», то процитированная фраза – вполне в его стиле. Грозился же он издевательски, что коли Крупская будет плохо себя вести, назначим вдовой Ленина другого товарища, например, проверенную большевичку Стасову ...
    Если Михаилу Шолохову на самом деле пришлось пожизненно играть навязанную роль «красного Льва Толстого», то он – настоящая жертва системы, и ему надо бы посочувствовать, не прояви он себя недостойно в общественно – этическом плане. Ведь он не мог отказаться от задания. И разве не сажали в те времена в самые высокие кресла малограмотных и совершенно некомпетентных деятелей?! А тут, подумаешь, всего-навсего какая-то книжка!
    Как бы то ни было, если секретный проект – реальность, следует признать, что завершился он выдающимся результатом, прославившим русскую литературу и самого М. Шолохова, удостоенного Нобелевской премии.
    Конечно, в изложенной версии немало неподтвержденных документами умозаключений, а также противоречий и натяжек. Да и в целом это выглядит фантастически. И все же, если мы, пусть временно, согласимся с Бар - Селлой, можно попытаться более или менее логично объяснить многие загадки, связанные с романом. Что же касается кажущейся фантастичности этой гипотезы, так ведь почти вся советская история соткана из мифов, подтасовок и умолчаний. В этом свете раскрытая история литературной фальсификации не предоставляется такой уж невероятной ...
    Когда данная статья была вчерне завершена, подвернулась мне –в качестве «чтива» на сон грядущий - небольшая повесть москвича Михаила Холмогорова «Необитаемый остров». Правда, с шолоховскими разборками она, вроде бы, не связана, но позволю себе еще на несклько минут задержать ваше внимание.
    Сюжет повести, вкратце, таков. Летом далекого 1925 года в перестрелке на границе при попытке тайного проникновения в Советскую Россию убит белогвардейский офицер Алексей Горюнов. При нем обнаружили целый мешок с бумагами: дневники за годы эмиграции и черновик громадного романа, события которого разворачиваются на Кавказе, в долинах реки Терек. Герои – местные терские казаки.
    Рукопись послали на экспертизу маститому прозаику Спиридону Шестикрылому. Тот пришел в восторг от прочитанного и, невзирая на серьезные идеалогические огрехи в тексте, надумал печатать его в возглавляемом им журнале. Но кто же позволит публиковать призведение врага в партийном издании?
    Тогда Шестикрылов обратился к руководителям ОГПУ (никуда не скроешься от этих «органов», и здесь ОГПУ. - В.Л.), и они предложили нестандартное решение: переделать роман в нужном духе силами «контингента» их ведомства, а автора назначить из «вольных», причем из молодых и малоизвестных.
    Роману придумали название – «Холодный Терек». Для подготовки романа образовали засекреченную группу во главе с  уполномоченным «конторы» Ароном Штейном и выделили пустующий особняк на Пречистенском бульваре. Вроде бы, самый центр Москвы, но – полная тишина, и вокруг – ни души. Отсюда и заглавие повести – «Необитаемый остров». Вскоре, однако, появились «робинзоны» - члены будущего коллектива авторов.
    Первым доставили по этапу из лагеря Георгия (Жоржа) Фелицианова, близкого в молодости к кружку литераторов – футуристов. В заключение он попал ошибочно, но на всякий случай ему «сунули» 5 лет общего режима без права переписки.
    Следом с каторги привезли одного старого поэта и философа, а из Владикавказской тюрьмы – бывшего царского полковника (в качестве эксперта по военным делам и горским обычаям). Писателя же Свешникова препроводили на остров прямо с улицы после литературного вечера, где он знакомил публику со своим новым достижением. Ему быстро и доходчиво разъяснили, что опус его – самая настоящая контрреволюционная пропаганда, подпадающая под 58-ю статью Уголовного кодекса.
    Поскольку не только сочинение, но и чтение подобных вещей – тоже преступление, к компании в тот же день присоединили аспиранта Глеба. Темой своей диссертации он умудрился выбрать именно творчество Свешникова и имел доступ к его писаниям ...
    Вот так, не совсем добровольно, сформировалась дружная команда, приступившая к перекройке чужой рукописи.
    В один прекрасный день на «острове» объявился молоденький казачок Гаврила Оресин, опубликовавший недавно подборку побасенок с местной экзотикой, и назначенный теперь автором будущего шедевра. Паренек держался скромно, можно даже сказать – застенчиво. Ему-то и передавались готовые главы и параграфы.
    Казачок постепенно с ролью освоился, сделался капризен и вспыльчив, пытался навязывать собственные взгляды. В ходе одной из стычек с зарвавшимся Оресиным Жорж не сдержался, отвесил ему пощечину и ...возвращен был в лагерь со строжайшим напутствием: нигде, никогда и никому не сообщать, где он был и что делал, «даже если когда-нибудь выйдет на свободу».
    Оставшиеся продолжали дерзать, но к назначенному сроку с заданием не справились, несмотря на предупреждение, что саботажа никто не допустит. И для острастки одного из «робинзонов» (Свешникова) расстреляли в том же особняке. Остальные, понятное дело, страшно испугались и запаниковали, а работа вовсе застопорилась. Хорошо еще, что товарищу Штейну удалось выхлопотать у начальства отсрочку.
    Прошло время, говорится в повести, и однажды Жорж Фелицианов, получив случайно доступ к лагерной почте, с удивлением прочел в чекистской многотиражке о разоблачении в столице шпионско – диверсионной банды, пробравшейся в самое сердце социалистического государства. Сообщалось, что А. Штейн, Г. Оресин и другие преступники ( перечислялись все бывшие «коллеги» Жоржа, а также обслуживающий персонал и охрана) – подверглись высшей мере наказания.
    Вскоре в центральной прессе появилось резкое выступление С. Шестикрылова, в котором срывались маски с псевдоказака Оресина и разоблачалась кулацкая сущность его рассказиков. Так бесславно рухнула столь многообещающая задумка ...
    Уверен, все уже давно догадались, что «Необитаемый остров» не совсем оригинален, а предоставляет собой вариации беллетриста на мотивы версии Бар - Селлы. Правда,  из нее взята лишь общая идея, а детали о литературной «шарашке» и заключенных полностью выдуманы.
    Несомненно, Михаил Холмогоров сочинил остроумную пародию, в которой в образе зарвавшегося казачка Оресина нетрудно узнать М. Шолохова; Спиридон Шестикрылов – это А. Серафимович, А. Штейн – явный Л. Мирумов, ну а «Холодный Терек» - неприкрытый намек на «Тихий Дон». Как видим, встречается и такое, ироническое, отношение к дискуссии вокруг «вечного» вопроса: «Так кто же все-таки автор знаменитого романа?»
    ... На обложке «Литературного котлована» изображены обращенные друг к другу профили двух «дуэлянтов» - участников спора по этой проблеме. Интересно, к мнению какой из сторон склоняются читатели?