4.  ВИТРАЖНОЕ МАРЕВО

Я прошу прощения у тех, кому осточертел бесконечный опус об El Camino de Santiago. Что ж, друзья, через десять минут с соседней платформы отправляется поезд в приятную и веселую  Барселону, а мы, с вашего позволения, поедем в противоположную сторону, на запад, в город Леон. Путешественники, туристы, местные жители  далеко не всегда отдают себе отчет, в какие изощренные игры втягивает их прошлое: да, хоть та же железнодорожная колея, по которой тронулся наш поезд! Видите идущее параллельно поезду шоссе? В XIX и в XX веках главные испанские дороги прокладывались по трактам, протоптанным, местами  замощенным, римскими легионами, а когда на смену гужевому транспорту пришел «стальной конь» - рельсы прокладывали в лад с существующими столбовыми дорогами, и наша ветка пролегает, практически, вдоль двухтысчелетнего легионерского и тысячеленего паломнического пути.
Историчность дороги одновременно радует и огорчает. Оно, конечно, приятно, проносясь мимо очередного городка или деревни, хоть мельком взглянуть на полуразрушенные городские стены, за которыми мелькает остов замка, старые церкви, монастыри, постоялые дворы; с другой стороны, так много сохранилось в этих местах замечательной подлинной старины, что хоть плачь как хотелось бы уделить им равнодостойное внимание, пройти по кромке стены, прикоснуться к украшающему особняк средневековому каменному орнаменту,  запрокинуть голову на колокольню, обжитую с незапамятных времен поколениями аистов, выпить стакан местного вина, поглядеть, куда новострой оттесняет плечом старые кварталы...  Но батюшка не оставил вам наследства, а американский работодатель не расщедрился на месячный отпуск и, увы, – знаю из собственного опыта, – если вы путешествуете не на машине, заезд в небольшие городки чреват долгими ожиданиями автобуса на центральной площади; вы уже сто тридцать раз обошли городок из конца в конец, знаете наизусть каждую улицу и вывеску, хозяева заведений, где выпиты дюжина чашек кофе и пара литров вина, съедены от безделья два обеда, здороваются с вами как со старым знакомым, а до автобуса еще часа три; короче, смотрения на полчаса – ожидания на полдня. Что ж, ляжет вам на сердце испанский север - вы вернетесь сюда для неспешного путешествия, не ляжет - вы и в ключевых точках El Camino de Santiago не останенесь в обиде.  
    Но дороги – легкий исторический хлеб: сравнил старую карту с новой,  интрига остается, но думать особенно не над чем. Серьезный разговор начинается, когда увидев что-то совершенно незнакомое и неожиданное, вы радостно бормочете про себя «здесь, как нигде...», и если думанье об увиденном составляет для вас одну из прелестей путешествия, знайте, - вы попали на заминированную территорию, и следует быть предельно осторожным, ибо в голову начинают лезть всякие тривиальности, претворяющиеся мыслями...
Для начала вы, наверное, в равной мере плохо представляете и здесь, и нигде.  Помнится, во время первого путешествия в Италию я догадался, что мечта Гарибальди о нации-государстве не сбылась, государство худо-бедно состоялось, а  национальное раздирается прошлым на лоскуты, и даже внукам моих внуков суждено задаваться вопросом: что общего у Тосканы с Ломбардией и у Фриули с Венецией?!  Какое-то время, к счастью недолгое, мне мерещилось, будто я нащупал парадигму аппенинской истории, но по зрелом размышлении понял, что  смотреть и видеть далеко не одно и тоже,  и что отмеченная мною особенность не бог весть какая премудрость: я просто заменил одно непонятное на другое. Точно так же, по ходу первого знакомства с Испанией, заходя по привычке в каждый встречный книжный магазин, я не без удивления обнаружил в них залежи, буквально залежи, краеведческой литературы! Особенно много было их на севере.  Заедешь в какую-нибудь тьмутаракань, а там полки ломятся от многотомных, при том не одной, а нескольких  энциклопедий, посвященных всему, всему на свете галисийскому или кастильскому, или арагонскому; на других стеллажах завалы книг об истории улиц чуть-ли не всех городов-городков-деревень, биографии хоть сколько-нибудь прославившихся земляков, описания исторических строений, и т.п.   Подобного я нигде, – впрочем, мое тогдашнее нигде ходило под стол пешком, – не видывал, и о таком никогда не слыхивал. По-видимому, рассуждал я, обилие региональной литературы объясняется тем, что в долгие десятилетия авторитарного режима Франко краеведение служило интеллектуальной отдушиной и, в частности, таким образом разные части страны выражали вотум исторического недоверия всемогущему централизованному государству. Не исключено, Испания, подобно Италии, также незавершенный утопический проект... 
Нетрудно увидеть - эти благоглупости с головой выдают интеллигентного болвана с солидным советским стажем, только-только начавшего пялиться, но еще не умеющего видеть, малограмотного, но мнящего о себе черт знает что. Однако, на что нам дана вторая половина жизни как не на сведение счетов с первой?  Не буду утверждать, будто оно началось в леонском соборе, но он определенно потряс мое воображение и недвусмысленно дал мне понять, что есть такие вещи в жизни, с которыми безмозглым глазам тягаться не по силам. Только несколько  лет спустя до меня начало доходить, что пытался сказать мне собор. Пришла пора вернуть ему долг, а, заодно, пожурить зеленого, только-только начинавшего открывать мир Печерского, по неопытности и невежеству раз за разом нарушавшего первую заповедь путешественника: не таскать за собой повсюду собственное дерьмо, ибо путешествие – это опыт самоотрицания, оно не о тебе, а о том, куда привело тебя Провидение. Ты пришел ненадолго и вскоре уйдешь, будь добр, оставь дома метафоры, сравнения, мнения и воззрения, дай месту наполнить тебя, ну, а потом, если повезет, подойдет и твоя очередь. Романтическое пустобрехство побоку: путешествие всего лишь одна из форм познания, не лучше и не хуже других, у него как в естествознании и поэзии есть своя внутренняя и процедурная логика. Чем быстрее ее узнаешь и понимаешь, тем плодотворнее процесс открытия.
Не сочтите за кокетство, я редко задавался вопросом о том, зачем путешествуют другие люди - слишком много времени и усилий  всегда занимал поиск своих смыслов: почему я хочу поехать сюда, а не туда, какова валентность именно этого, а не какого-либо другого места с моими душевными и интеллектуальными потрохами? Без этого продолжительного, настырного, иногда довольно болезненного вопрошания – настройки себя, как инструмента, на котором место-идея будет себя  исполнять, путешествие выливается в утомительную бессмысленную суету, и я до сих пор убежден, что если туда равняется сюда, если не проделана необходимая внутренняя работа по их разделению, - себе дешевле оставаться дома. 
В чем состояла нелепость моих тогдашних рассуждений? Я запрягал произвольное общее впереди еще более произвольного частного, на манер небезызвестных сюжетов о «судьбах России» и «Западе». «Что, - задавался я вопросом,  - бургосский и леонский соборы говорят мне об Испании?» Но, что они, появившиеся на свет божий задолго и вне контекста какой-либо из многих последующих испаний, могли о ней сказать? В свою очередь, они могли попросить меня описать стоящее за словом понятие, и что бы я им ответил?  Мол, есть такое государство, коему... двадцать пять? шестьдесят? без малого двести? шестьсот лет? ... занимающее сегодня три четверти Иберийского полуострова, ... хотя еще двести лет тому простиралось от Филиппинских островов до американского штата Луизиана, и все души, населявшие нынешние южную, центральную и значительную часть северной Америки, считались тогда  испанцами, ...хотя на самом деле так нельзя говорить, ибо в ту пору никто бы не понял слова, поскольку под «Испанией» подразумевалось скорее сугубо географическое понятие, а правильно было бы говорить о подданых Фердинанда VII... Я мог бы мямлить еще часа полтора, но что бы они поняли из этой вопросительно-заикательной галиматьи, в которой для них чуть ли не каждое слово - суть произвольный набор гласных с согласными? 
Вы уже поняли, куда я клоню: сколько-нибудь внятный разумный и плодотворный диалог с прошлым может состояться только на его языке. Разумеется, в меру наших знаний и представлений о нем, но это уже подробности. В данном случае ограничимся лишь простой максимой, что интересоваться мнением Петра Великого о Февральской революции, мягко говоря, нелепо. И именно этим, в переводе с русского на испанский, я по глупости и невежеству в ту пору занимался. А должен был, переезжая из одного уникального места в другое, в первую голову интересоваться каждым как таковым, задавая большинство вопросов о них самих и о том, что им ведомо как никому другому. Что я потом сделаю с ответами - дело третье и, всяко, не о том надо думать при встрече - потом будет видно, какую историю удастся сработать из их ответов и каким боком она повернется ко мне, моей жизни или, что тоже случается, не хватит умишка ни осмыслить, ни приторочить к личному-слишком-личному.
О характере северного иберийского христианства и паломническом пути в Санъяго де Компостелла Бургосец и Леонец могут много чего порассказать, но больше всего они знают толк в готике.  

***

Можно поговорить о римском гарнизоне, с которого начинается история города, о королевском дворце, на месте которого стоит собор, о несостоявшейся попытке в XIX веке наладить местную промышленность, но для разнообразия  почему-то не хочется входить в исторические подробности. Может, оттого, что они мало добавляют к моему собственному пониманию главного в Леоне и не диалогичны в контексте разговора с собором и о нем. Справедливости ради следует отметить: в городе есть немало заслуживающих внимания мест: Casa de Botines, одно из немногих зданий, построенных Гауди за пределами Барселоны; La Collegiata de San Isidro со множеством старинных фресок; старая романская церковь San Ildefonso; монастырь San Marcos.  Мы потом заглянем во все эти достопримечательные места, но львиную долю времени - не обессудьте - проведем в соборе... 
Повидав за пару десятилетий почти все главные готические соборы от Кракова до Уэльса и от Гамбурга до Палермо, смело могу утверждать - второго такого в Европе нет. Не частый случай для испанской готики, он довольно строго выдержан в классическом французском стиле, за образец был взят, по-видимому, Реймский собор; его порталы украшает выдающаяся средневековая скульптура
и барельефы; даже некоторые отклонения, как-то стоящие чуть поодаль от основного здания башни и позаимствованные у Бургосца (хотя не столь эффектные) сетчатые шпили, не портят форму.  Главной же гордостью собора считаются витражи, одни из самых старых и лучших на континенте.  По их числу Леонский собор уступает только Шартрскому, но последний существенно больше и там они не производят столь оглушительного впечатления, здесь же вы прямо с порога попадаете внутрь... цветного калейдоскопа, волшебной шкатулки, сказочного царства?! (Желающие заглянуть в него, см. панорамный сайт, 360 градусов, внутри собора: http://www.360cities.net/image/leon-cathedral-crossing).
    Сегодня под готикой подразумевают главным образом архитектурный стиль. Как станет ясно из дальнейшего повествования, с этим смысловым огрызком в разговор с собором лучше не вступать: ни он вас не поймет, ни вы его. В XII-XV столетиях готическая система обнимала всю средневековую жизнь, каждую сферу повседневного существования: понятийную, эмоциональную, культурную, экономическую, политическую; она определяла понимание устройства мироздания и социальной иерархии, регулировала отношения мужа с женой и короля с Папой, отношение купца к бизнесу и военноначальника к стратегии.  Ее универсализм сравним с капитализмом эпохи первоначального накопления или социализмом сталинской формации. Готическая система покоилась на трех китах: Библии, писаниях отцов церкви и логике. Почему солнце светит днем, а звезды ночью? Отчего волки едят косуль, а не наоборот? Почему король главнее сеньора, а тот главнее смерда? У всего сущего имелся высокий смысл, о нем либо прямо говорилось в Священном Писании, либо в трудах великих христианских мудрецов, либо он мог быть дедуцирован из них по правилам аристотелевой логики. Об этой эпохе справедливо говорят как о Золотом Веке средневековой учености, казуистики и схоластики: дедукций причинно-следственных связей в библейских текстах, дедукций из дедукций, дедукций из дедукций дедукций, и т.д. Конечным результатом каждой такой интеллектуальной процедуры становился новый символ,  и весь мир средневекового человека состоял из бесконечного множества взаимосвязанных символов. Но символов отличных от наших, почти диаметрально им противоположных. Для нас они – образы, вносящие поэтический смысл в реальность; средневековый же человек воспринимал окружающий мир: деревья, небо, зверей и рыб, свое жизнеустройство, события и происшествия – не как реальность, все, все, все было ниспосланными сверху символами, которыми Творец наполнил земное существование человеков исключительно с целью напоминания о Том Мире – единственно истинном, прекрасном, незыблемом, вечном, идеальном. Воплощением  его стал готический собор, в котором его создателям виделся новый Храм Соломона, Божественный Иерусалим из Апокалипсиса Св. Ионна, Небесный Храм, описанный в Книге Еноха. 
Он строился для Бога, служил Ему домом в данном месте, человек в нем был всего лишь гостем. Оттого и несоразмерные с какой-либо демографией масштабы храма, всегда главная – устремленный к небесам крест – третья проекция, знак Ему: здесь Твой дом среди нас. И все в доме сем должно быть как в Раю – совершенным, состоящим из одних идеальных символов, исключающих случайное, произвольное, какую-либо отсебятину: пропорции готического собора должны были соответствовать теологическим критериям об абсолютных мерах красоты, устройство алтаря  максимально приближаться к описаниям Скинии и Небесного Храма в Библии; витражи...
    Полагаю, друзья, вы уже поняли, что окна – не окна и стекла – не стекла, и разрисованы они не для услаждения глаз прихожан. В середине XIX века, когда готика после нескольких столетий забвения и небрежения  вошла в эстетическую моду, витражи в духе господствовавшей философии утилитаризма  толковались как функциональный  элемент. Новый храм, рассуждали тогда, стал намного светлее романского, что отвечало сугубо практическим нуждам: в храме теперь находилась единственная в данной местности школа, он служил судебным присутствием, в котором разбирались конфликты с арендаторами церковных земель, и т.п. Что до изображений на стеклах, также как скульптура и барельефы порталов они служили иллюстрациями к проповедям для паствы никогда не державшей в руках Книгу.  Однако еще Виолет-ле-Дюк (1814-1879) и его соратники, коим мы обязаны реставрацией многих французских готических соборов, отмечали структурное несовершенство готических гигантов. Восхищающие нас сегодня могучие контрафорсы - суть подпорки, не дающие зданию распасться как карточному домику; обилие съедавших пространство массивных колонн тоже обусловливалось инженерными нуждами; любые пустоты, уменьшавшие массу стены - окна, арки, двери - понижали прочность, вплоть до катастрофических последствий и без того хлипкой конструкции, о чем средневековые строители, люди ничуть не глупее нынешних, были хорошо осведомлены. Но перед ними стояла сверхзадача – совместить идеальное с функциональным и они с ней на диво хорошо справлялись.  Внешних в опор в Леонском соборе по сравнению с другими не намного больше, а окон в пересчете на квадратный метр стены – раза в полтора! И это одна из его уникальных черт.
    В основу архитектурной философии готики положены идеи красоты, выработанные великими теологами эпохи. Первейшей в красоте Блаженный Августин считал меру, и он ввел в христианскую метафизику платоновскую мысль о музыкальной гамме и всех ее производных (1:1, 1:2, 2:3, 3:4) как идеальных пропорциях; опираясь на его тезис, Алан из Лилля, чьи взгляды оказали влияние на строителей Шартра, утверждал, что именно ими пользовался Божественный Архитектор, создавая Свой Дворец – мироздание. Таким образом, входя в любой из великих готических соборов, вы попадаете в модель христианского Космоса, иную, чем индуистская, запечатленная в Борободуре или буддистская, созданная в Ангкор Вате, или мусульманская, отраженная (как сейчас считается) в Тадж Махале, – но того же порядка. 
    Другим критерием красоты был свет. В нем видели не физический феномен, но акт Божественного присутствия, которым Он освящал материальный мир и вносил в него духовную иерархию. Два выдающихся мыслителя XIII века, Св. Томас Аквинский и Св. Бонавентура полагали, что не случайно золото и драгоценные камни столь ценимы людьми, ибо выявляемый светом блеск свидетельствует об их благородстве, в то время как, скажем, дерево или глина, слов нет, вещи хорошие, полезные и любимые Господом, но творения более низкого уровня в иерархии сущего. (Отзвук этих представлений о свете, как указателе иерархии вещей в природе встречается у Данте в «Рае»). Об особой, всеобъемлющей и божественной природе света говорило также отсуствие массы, бестелесность,  и потому он считался высшим выражением Духа.     
    Обе идеи нашли свое воплощение уже в первом готическом строении XII века, аббатстве Сен-Дени (ныне на окраине Парижа). Замечательно уже то, каким образом в нем суммировалось множество религиозных, философских, политических, эстетических векторов эпохи, даже его величество случай записался в метафизические работники! Техника цветных стекол появилась задолго до готики и достоверно известно, что собственно витражи родом из центральной Франции, где они до Сен-Дени редко использовались в церковной архитектуре. По стечению исторических обстоятельств аббатство находилось на перекрестке дорог, по которым рыцари из Четвертого крестового похода разъезжались по домам, они рассказывали настоятелю Сюжеру о чудесах (разграбленного ими) Константинополя, и он загорелся перестроить свой монастырь по образу и подобию удивительной церкви Св. Софии,... какой она рисовалась ему в воображении со слов проезжих крестоносцев. По счастию, сохранились записи Сюжера, где он описывает создание Сен-Дени: история долгая и интересная, желающие могут  прочитать о ней в исследовании выдающегося немецкого историка Эрвина Панофского «Аббат Сюжер и аббатство Сен-Дени». А мы продолжим наш сказ, ибо мечты мечтами, философия философией, а политика политикой... 
Те, кто полагают, будто политкорректность родилась вчера - заблуждаются, ибо она существовала всегда, повсюду, в каждом обществе, жизнь которого базировалась на определенном наборе идей или понятий, не важно светских или религиозных, с которыми современникам приходилось добровольно или воленс-ноленс считаться. В XII веке такими доминирующими в церковной архитектурной политике идеями считались выдвинутые Св. Бернардом из Клерво принципы, о строгом соответствии образов библейским текстам, и Сюжер, не желая плевать против ветра, изобрел политкорректный компромисс, заменив многие традиционно скульптурные образы родными для его мест витражными. Почему ими?  
Вы, должно быть, обратили внимание на название аббатства – Сен-Дени - в честь Св. Дениса, парижского епископа III века; предположительно, на том самом месте, где сейчас находится монастырь, ему отрубили голову, но он тотчас же воскрес и, подобрав голову, спокойно пошел прочь от лобного места. Я уже имел честь остораживать читателя от навязывания далеким предкам своих представлений-знаний о времени и пространстве, посему не нужно удивляться, что канонизированный мученик со временем превратился в афинянина Дениса, упомянутого Апостолом Павлом в «Деяниях» (17:34,  «Некоторые же мужи, пристав к нему, уверовали; между ними был Дионисий Ареопагит и женщина именем Дамарь, и другие с ними»), а тому, в свой черед, приписали авторство трактатов, написанных неким, предположительно родом из Сирии, теологом V-VI века, вошедшим в историю христианства под именем Псевдо-Дионисия Ареопагитом. Таким образом святой-покровитель Парижа стал сподвижником Апостола Павла и философом, которому принадлежат вызывавшие немалый интерес среди средневековых христианских мыслителей комментарии к стихам 1:1-10 в Евангелии от Иоанна: «Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир», – писал Евангелист, и  Псевдо-Дионисий Ареопагит трактовал эти слова как невозможность даже сотворенного мира существовать без света. Он также считал, что Господь в Своем милосердии создал образы, чтобы дать человеку представление о Себе, и образы эти – своего рода полупрозрачные ширмы, через которые люди всматриваются в бесконечно прекрасное Творение и ширмы сии можно видеть исключительно благодаря свету.  О, да, соглашались мыслители XII-XIII столетий со своим далеким предшественником,  свет присущ всему-всему-всему и, стало быть, он главная субстанция Божественного промысла. 
И, по-видимому, совсем не случайно во второй половине XII века возникла традиция  завершать утренние мессы первыми стихами  Евангелия от Иоанна, а новшевство аббата Сужера – расписанные библейскими сюжетами и речениями стекла в считанные десятилетия стали неотъемлимой частью соборной архитектуры во всей католической Европе. С той поры каждый день с восходом солнца одухотворяющий свет оживляет тысячи библейских образов в десятках соборов и сотнях церквей; в представлениях средневекового человека они буквально оживали, находились среди них, свидетельствовали Богу об их преданности Ему. А вы говорите - окна, стекла... 
Больше окон – больше света; больше света – больше освященного Его присутствием  внутреннего пространства; больше сакрального пространства – больше почета месту, храму, его клиру и прихожанам. В готическом соборе отчетливо просматривается извечное стремление человеков соединять в целокупность священное и практическое; правильное, удобное, красивое, полезное – были составляющими одной универсальной категории – Божественной. (Людям постарше и моим сверстникам еще памятно такого рода миропонимание. «Как вы можете заниматься антисоветской деятельностью, – искренне удивлялся немолодой гэбешник, – ведь Родина дала вам жизнь?!» «Мне казалось, родители...,» – в свою очередь, удивлялся я. Спроси мы создателей Леонского собора, что побудило их строить столь сложное и архитектурно нетривиальное здание, они бы наговорили нам сто теологических верст до небес, не заикнувшись ни одиным словом о желании заткнуть за пояс соседний Бургос, но буде мы спросили их напрямик, думаю, они бы не отпирались, но дали своему местничеству сакральное обоснование: раз Господь допустил, чтобы наш собор был красивее ихнего, значит Леон лучше Бургоса!
Меж тем был человек, который бы мог ответить на наш вопрос – француз Рикардо, мастер-строитель, как тогда именовали архитекторов, принимавший участие в создании обоих, столь ни в чем между собой несхожих соборов.  Предположительно, он умер в районе 1277 года, а в 1303 году в соборе начались службы, стало быть, стены для витражного благолепия – его работа.  Однако, сомнительно, чтобы идея принадлежала ему: архитектор был всего лишь исполнителем, которому изъявляли пожелания, а он старался воплотить замысел. Чей?  В данном случае, по-видимому, епископа Мартина Фернандеса, очень влиятельного священнослужителя и политика в Леонском королевстве XIII века, без одобрения которого Рикардо не положил бы ни одного камня. Увы, мы ничего не знаем о теологических воззрениях и вкусах епископа и можем лишь предполагать, что витражная особенность собора восходит к его представлениям об Идеальном Храме. Косвенным подтверждением чему служит довольно большое количество доживших до наших дней витражей того времени и трехсотлетняя традиция наращивания «витражной массы» в соборе. Работы современных леонских мастеров, занимающихся созданием и реставрацией росписных окон, считаются знатоками и специалистами во всем мире чуть-ли не эталонными, гамбургским счетом. 

***

Как ни великолепен и оригинален собор, для самих леонцев он на протяжении столетий подвизался во вторых скрипках, первой же считалась блистательная La Real Colegiata Basílica de San Isidoro! В 960-х годах король Санчо Толстый построил на фундаменте древнеримского храма небольшой монастырь, просуществовавший около четверти века, пока армия кордовского халифа, идя походом на Сантъяго де Компостелла, не разграбила и сожгла его. В 1063 году построили новый, торжественно поместили в нем мощи севильского епископа Исидора, подаренные леонскому королю тамошним  эмиром, а заодно, – как можно манкировать столь  высоким покровительством?! – сделали монастырь пантеоном-усыпальницей династии. 
    Канонизированный почти через тысячу лет после смерти, севильский епископ Исидор (560-636) был одной из самых выдающихся фигур европейского средневековья. Он еще при жизни ходил в одних из чудес света, о его учености ходили легенды... Данте поместил его в рай, в компанию с самыми выдающимися умами христианского мира; в XIX веке считалось, будто Испания дала миру только двух великих философов, Сенеку и Исидора; сегодня о нем говорят как о последнем из великих христианских мыслителей античности и последним из великих латинских Отцов Церкви; я также встречал упоминания, что его  предлагали объявить святым-покровителем интернета. Исидор Севильский – автор первой средневековой энциклопедии - «Этимологии», монументальной компиляции всего накопленного со времен античности знания; его перу принадлежат труды по всемирной истории и истории готов, теологические трактаты по астрономии, естествознанию, мистическом значении чисел – короче, интеллект высочайшего калибра.
    Несмотря на множество поздних готических добавок, базилика сохранила свой первоначальный романский характер. Низкие потолки, обилие колонн с декоративными капителями,  росписи. Яркие экспрессивные фрески покрывают все, кроме колонн и, вступив в это пространство, вы оказываетесь внутри библейского мира: это на вас сурово в упор смотрит Христос, это перед вашим носом,  размахивая руками, проповедуют апостолы. Не знаю, хорошая ли это «живопись», но эффект присутствия в особом мире ничуть не меньше, чем в базилике Св. Франциска в Ассизи или – до ублюдочной реставрации – в псковском Мирожском монастыре.
    К нему добавляется чувство, ... увы, на ум не приходит правильное слово,... назовем его расстройством временнОго вестибулярного аппарата. Собор и базилика находятся на расстоянии десяти минут ходьбы друг от друга и, переходя из одного в другой, - не важно в каком порядке - вы в первый момент испытываете шок, настолько разные идеи пространства и времени, веры и красоты воплощены в каждом из них! Такая возможность оценить глубочайший разлом между ранним средневековьем и тем, которое называют высоким (XII-XIII столетия), встречается редко, во всяком случае я не припоминаю более наглядного, - не упустите ее, даже если вы безразличны к истории как таковой. Одно здание отделяет от другого около ста пятьдесяти лет, но ощущение такое, будто вы столкнулись не с разными эпохами одной цивилизации, – но с разными цивилизациями. Однажды я уже испытывал нечто подобное в Мантуе, где половина покоев герцогского дворца и в бытовом отношении и архитектурно представляли собою кондовое средневековье, ... и вдруг, переступив порог одной из комнат, вы попадали... во вторую половину, в которой царил ренессансный уклад! Ни одна из прочитанных книг не дала мне столь живого и ясного представления о революции, произошедшей в европейской жизни в связи с эпохой Возрождения как эмоциональное переживание контраста между двумя половинами мантуанского дворца! 
    То же можно сказать и о королевской усыпальнице. Если вы уже побывали в бургосском соборе и монастыре Лас Хуэльгас, - простота и ремесленная безыскусность могильных плит леонских королей, возможно, вас разочарует.  (Двести лет назад в пантеоне их здесь было ни мало, ни много тридцать пять, но с высочайшими покойниками в 1808 году лихо расправились, искавшие, чем поживиться, французские солдаты армии маршала Сульта. Что для нашего брата тоже, согласитесь, небезынтересно: не знаю как вам, а мне никогда не встречались описания того, что конкретно вытворяла на своем пути к Бородино наполеоновская армия). В пантеоне и самые лучшие фрески, изображающие сцены из жизни Христа.
    В паре минут ходьбы от базилики Св. Исидора находится бывший монастырь San Marcos. Внутрь заходить не стоит, он давно уже превращен в пятизвездочную гостиницу, но медленно пройтись вдоль длинного фасада определенно стоит, он вносит свою лепту в наше воображаемое путешествие во времени. Сто лет назад  понятие «Возрождения» связывалось исключительно с Италией; потом, благодаря усилиям нового поколения историков диапазон расширился, начали говорить и писать о «северном Ренессансе» (Фландрия, германские земли); после чего все пошло вкривь и вкось, ренессансность  стали приписывать всем цивилизациям и культурам подряд без разбору: европейским, африканским, и т.д; еще позже наступила интеллектуальная усталость от  притянутого за уши универсализма, а с ней отодвинулось на второй план и само, подмявшее в XIX-XX столетиях под себя и СредниеВвека, и Барокко, и классицизм - всемогущее Возрождение. Но, к счастью, здания, картины, предметы домашнего обихода, книги той эпохи сохранились; они, даст бог, переживут еще не одну академическую моду. Но нам с вами ждать некогда, благо, вот он - испанский ренессанс, перед нами во всей своей красе – в виде фасада бывшего монастрыря, основанного в XI веке рыцарским орденом Сантъяго и заново им же перестроенного в XVI в соответствии с тогдашней архитектурной модой в сугубо испанском ренессансном стиле plateresque. О стиле этом можно сказать словами одного американского сенатора, отчаявшегося юридически сформулировать понятие «порнографии», сказавший, что каждый, видевший ее, сходу отличит порнографию от непорнографии!  Не уверен, будто мое определение лучше других, столь же расплывчатых, но: изощренная резьба по камню, в которой многие элементы, бывшие сакральными в романскую и готическую эпохи, стали сугубо декоративными. Испанский plateresque причудлив и красив, фасад  Св. Марка – один из лучших образцов стиля. (Тем, кто пожелает увидеть самые-самые, рекомендую саламанский собор и вальядолидскую Collegia de San Gregorio).
    И напоследок о Casa de Botines Гауди. В 1892 году покровитель архитектора граф Гуэлль попросил Гауди взять комиссию на штаб-квартиру компании своих друзей  в Леоне. Я не большой поклонник этого здания в псевдо-средневековом жанре, тем более, что оно стоит в виду подлинного - собора. Но тут же оговорюсь: тем кому интересно творчество великого каталанского архитектора, увидеть его необходимо, оно (и епископский дворец в соседней Асторге) дает более глубокое понимание эволюции дона Антони. Здесь уже намечено кричащее противоречие сильных и слабых элементов в фасаде будущего шедевра, барселонской церкви Sagrada Familia, вытекающее из художественной несовместимости двух главных внутренних посылок архитектора – глубокого католического мистицизма и образного его выражения  (см. скульптуры и орнаменты) в духе кондового испанского реализма конца XIX века. Обе стороны - и заказчик, и Гауди, - остались недовольными результатом. Кто-то по ходу строительства настучал хозяевам, что архитектор-де вырыл недостаточно глубокий фундамент, здание не простоит на нем и десяти лет; Гауди отмахнулся от обвинений и переживал, когда его заставили взять в команду «помощников», а на самом деле соглядатаев, дабы они вовремя предотвратили очередной ляп заезжей знаменитости. Время, однако, подтвердило правильность расчетов: за истекшие сто с небольшим лет фундамент пока ни разу не подвел Casa de Botines.    

P.S.  Интернетные сайты русских переводов книг Эрвина Панофского для читателей, которых заинтересует происхождение готики:

 «Готика и схоластицизм» (первая часть): http://www.rusarch.ru/panofsky1.htm
 «Готика и схоластицизм» (продолжение): http://www.sostoyanie.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=319&Itemid=45
 «Аббат Сюжер и аббатство Сен-Дени»:  http://www.iprofit.ru/books/97512.html
 «Аббат Сюжер и аббатство Сен-Дени»:  http://www.biblicalstudies.ru/HC/29.html
РУССКИЕ ИЗДАНИЯ ДРУГИХ КНИГ ПАНОФСКОГО: http://www.labirint-shop.ru/authors/35225/