Летом 1889 года труппа артистов Московского Малого театра ехала из Мариуполя в Одессу на гастроли. На одном пароходе с ними оказался литератор Петр Алексеевич Сергеенко, которого беспокоили тяжелые переживания товарища по таганрогской гимназии Антона Павловича Чехова, связанные с утратой любимого брата Николая. И поэтому Петр, желая хоть как-то облегчить состояние друга, подал мысль артистам предложить Антону Павловичу приехать в Одессу, где он никогда не бывал, и тем самым отвлечь его от грустных мыслей.
Александр Павлович Ленский, артист театра, - знаменитый Гамлет, Дон-Жуан и Сюлливан (персонаж комедии Мелевиля «Герой и предрассудок»), очень любивший Антона Павловича, не только поддержал Сергеенко, но и загорелся желанием сделать все, чтобы Чехов приехал на встречу с труппой на юге.
Немедленно была отправлена депеша Чехову, и вскоре было получено сообщение о его приезде. Артисты Малого театра бывали во многих крупных центрах российского юга: Тифлисе, Одессе, Варшаве, Киеве, в волжских городах.
Особенно, по словам одной из актрис, они «любили посещать Одессу, тогда еще красивую, благодаря городскому голове Маразли», который много заботился о культурных учреждениях города, «где был чудный большой театр и море, и где публика хорошо принимала».
Гастрольные поездки труппы были нелегкими. Нередко города менялись каждый день. Переезды, репетиции, спектакли изматывали до предела. И поэтому актеры были счастливы, когда добирались до Одессы и до морских купаний. Здесь у них наступал относительный отдых.
Как-то выдался денек полной свободы, и всей компанией актеры отправились на Большой Фонтан. Вдруг, откуда ни возьмись, показался молодой человек, стройный, изящный, с приятным лицом и небольшой пушистой бородкой. Одет он был в серый костюм, на голове «пирожок», красивый галстук. В общем, элегантный господин. И ... о ужас! В руках он держит бумажный фунтик и ... грызет семечки (любимая привычка южан).
- Это Чехов! - воскликнул кто-то.
Все в недоумении: Чехов? Грызет семечки? Звезда... Литератор... с фунтиком!
Ленский позвал его:
- Антон Павлович, идите сюда. Позвольте вас представить нашей артистке Клеопатре Александровне Каратыгиной, которая не верит, что вы Чехов, потому что вы грызете семечки.
Чехов живо подошел и раскланялся.
- Я самый и есть. Выписан сюда на гастроли. Не угодно ли?, - и предлагает ей семечки.
Уже почти стемнело, когда вся компания уселась на извозчиков, и писатель всю дорогу убеждал артистку Клеопатру погрызть ненавистные ей семечки.
Это было в первый день первого приезда Чехова в Одессу, 5 июля 1889 года.
Вернувшись с Большого Фонтана в город, в гостиницу «Северную», которая находилась в Театральном переулке, 10, всей компанией пошли ужинать. Антон Павлович был мил, прост и пленил всех своим юмором.
Отдых у артистов наступал обычно после спектакля, когда они могли собраться, попить чайку, поесть и поболтать вдосталь. Сборным пунктом всегда был гостиничный номер 48 на четвертом этаже. Собирались обычно А.П.Ленский, О.А.Правдин, И.Н.Греков, М.Ф.Багров - все с женами, а также - К.А.Каратыгина, Г.А.Панова, Е.П.Александрова.
Однажды у Клеопатры Александровны, которая жила под самой крышей, молодежь театра блаженствовала после спектакля за самоварчиком. Раздался стук в дверь и на приглашение войти в комнату вползло белое, длинное, узкое «полено».
- Кто там?
- Это мы.
И в дверь вошел держащий в руках это «полено», оказавшееся длиннейшей французской булкой, длинный и худой мужчина с черной головой, а за ним Антон Павлович Чехов.
- Ради Бога, простите, не гоните и напоите чайком. Вот это - хлеб-соль, это - дыня, а это Сергеенко! Мужчина смирный, не курящий. - Разоружайся! - обратился он к своему попутчику, который стоял с булкой, как солдат с ружьем.
Поднялась суматоха. Комната небольшая, стол - тоже, а булка - длиннющая. Пришлось разрезать ее на три части, подстелив на сундук газеты. Потребовали еще стаканов. Их принес старый театральный лакей Михайло, несмотря на позднее время одетый во фрак и белые нитяные перчатки.
Чехов начал извиняться за несвоевременное вторжение.
- Подумать только, выписали меня ваши управляющие с тем, чтобы развлекать, а придешь к ним, сидят раздетые, едят, считают и пишут. Считают и едят. Щелканье счетов, табак... У вас, слышу, смех, жизнь даже после спектакля, Думаю, сунусь, авось приютят.
Ну и, конечно, приютили. С этого дня и пошло у них с чаепитиями такое веселье, какое мог творить только Чехов. И эти веселые вечера вскоре получили кличку: «Чаепития с диалогами Антония и Клеопатры» (Чехова и Каратыгиной).
Никто и предположить не мог, что этот жизнерадостный человек, умевший заставлять окружающих забывать все невзгоды, в то время сам был уже обречен.
Сергеенко, необыкновенно тихий, спокойный, даже чересчур, был полным контрастом всегда подвижному и оживленному Чехову.
Он почти никогда не расставался с Чеховым, и поэтому их прозвали «молодой дуб и повилика».
Чехов знал, что Каратыгина исколесила уже всю Сибирь и Сахалин, и на своей книге «Рассказы», выпущенной в Санкт-Петербурге в 1888 году, сделал дарственную надпись: «Великой Артистке Земли Русской».
Каратыгина была в недоумении.
- Что за надпись? Зачем издеваетесь? Никому нельзя будет похвастать вашим подарком. Будут смеяться.
- А зачем вы меня называете нарядным литератором? Будут смеяться? А пускай покатаются с ваше, да потом и смеются.
Чехов и в письмах величал ее «Великой Артисткой Земли Русской»
Как-то Антон Павлович застал Клеопатру Александровну в слезах: ее заставляют исполнять роль Смерти в «Дон-Жуане», а она не хочет играть такую роль. Чехов выслушал ее и серьезно сказал:
- Мадам, вы знаете, что я доктор? Дайте мне листок бумаги. - Он что-то написал и вернул ей листок.
- Вот, закажите в аптеке и покончите с ними разом.
Она прочла вслух: «Яд для отравления Правдина и Грекова». В номере от смеха задребезжали в окнах стекла. Артистам уже было известно, что сестра писателя, Мария Павловна, обожавшая своего брата, рассказывала, что он был «большой шутник и забавник».
В Одессе Чехов пробыл до 15 июля. Перед отъездом он подарил Клеопатре Каратыгиной свою фотографию с надписью: «На память о 48 № Северной гостиницы от одесского гастролера. А.Чехов».
В 1890 году Чехов совершил поездку на Сахалин. Он выехал в эту далекую дорогу 21 апреля, а на обратном пути посетил Индию, Цейлон и через Суэцкий канал и Константинополь вернулся в Европу, а 1 декабря того же года прибыл в Одессу.
В 1890-1900 гг. он совершил несколько поездок за границу, и в 1894 году снова побывал в Одессе.
12 февраля 1901 года Антон Павлович Чехов по пути из Италии в Крым заехал в Одессу. С ним был его давний знакомый, известный оперный певец, обладавший могучим басом, Виктор Семенович Миролюбов. В Московском императорском (Большом) театре он выступал под фамилией Миров. Когда у него открылся процесс в лёгких, он вынужден был оставить сцену, и в 1898 году стал редактором-издателем ежемесячного литературного и научно-популярного «Журнала для всех», в котором сотрудничали Чехов, Горький, Андреев, Куприн, Мамин-Сибиряк, Ключевский.
В ожидании парохода рейсом на Ялту Чехов и Миролюбов остановились в гостинице «Лондонская» на Приморском бульваре. На следующий день Антон Павлович пожелал повидаться с кем-нибудь из молодых беллетристов. Миролюбов отправился разыскивать одесского поэта Александра Митрофановича Фёдорова и отыскал его в редакции «Одесских новостей».
Фёдоров, узнав о неожиданном приглашении Чехова, поспешил домой и вбежал возбужденный в комнату, где сидела его жена Лидия Карловна с Александром Ивановичем Куприным, который рассказывал о чувстве тревоги, не покидавшем его со дня выхода в свет его первой книжки рассказов.
Взволнованный Фёдоров сообщил неожиданную новость:
- В Одессе Чехов.
- Ла-а-дно, недоверчиво протянул Куприн, - Чехов за границей.
- Был, а со вчерашнего дня он здесь. Я у них был, - отвечал Фёдоров, - Мы вместе гуляли по бульвару, бродили по городу, заходили в магазины, покупали что-то.
- Ужасно как люблю писчебумажные магазины, - говорил Чехов. - Зайдем. Это моя страсть, - посмеивался Антон Павлович, - Люблю бумагу и жаден до нее. А когда письма я получаю, всегда чистый листок отрываю и складываю. Хорошо писать на них. А нет ли здесь еще кого-нибудь из молодых писателей? - продолжал Антон Павлович.
Фёдоров назвал Куприна.
- Ну, вот, и его приводите с собою.
Куприн упорно отказывался от встречи, опасаясь, что будет чувствовать себя неловко, если Чехов уже успел прочитать его первую пробу пера. И чуть позже он добавил:
- Вы посмотрите на мои ботинки. - Разве можно в таких ботинках идти к Чехову?
Фёдоров пообещал по пути к писателю зайти в магазин и купить ему ботинки. Но Куприн категорически отказался.
...Около полуночи они вернулись от Чехова в хорошем настроениии и делились впечатлениями.
Куприн был сразу очарован его личностью, его обаянием и добротой.
- Можно ли, взглянув на Чехова, сразу сказать, что это выдающийся человек? - спросил Фёдоров.
И оба согласились с тем, что даже после самой короткой беседы с ним по тону речи, по выражению глаз, по печальной, но светлой улыбке чувствовалось, что это человек необыкновенный.
Через несколько дней А.М.Фёдоров с женой и сынишкой Витей отправились на извозчике на пристань провожать Чехова в Ялту.
Чехов стоял на палубе в пальто с бархатным воротником рядом с высоким мужчиной в шубе - Миролюбовым, которого прыткие одесские репортеры прозвали Шлагбаумом за его длинную прямую фигуру.
Антон Павлович, прогуливаясь по палубе с семьей Фёдорова, разговаривал и шутил с трехлетним Витей, а потом спросил Лидию Карловну, почему она оставила сцену, ведь она была артисткой. Лидия Карловна, задумавшись на минутку, ответила, что причиной этому - намерение уехать за границу.
- Вот видите, - вмешался в разговор Александр Митрофанович, - мне хочется на Восток, а ей - в Рим.
- Не надо было, батенька, жениться на актрисе. Это такой народ ...
На этом Антон Павлович оборвал разговор и улыбнулся этой безобидной шутке.
Впоследствии полученное от него письмо начиналось так: «Дорогой Александр Митрофанович! Представьте, я женюсь, и представьте - на актрисе».
В тот же день на том же пароходе плыл со своими дрессированными животными в Севастополь Дуров, и Чехов, взяв за руку Витю, отправился с ним смотреть зверей. Он, наклоняясь к ребенку, разговаривал с ним и иногда улыбался ласково-трогательной улыбкой. Когда мальчик отошёл на минутку и стал выглядывать за борт, Чехов поспешил к нему одновременно с матерью ребенка.
- Боитесь, чтобы он в море не упал? - обратился к ней Чехов. - А если бы упал?
- Я бы бросилась за ним.
- И я бы тоже бросился, - тихо и спокойно заметил Антон Павлович и, положив руку на плечо мальчика, отвернулся и не сказал больше ни слова.
Этот добрый больной человек, любящий детей, был способен на такой подвиг.
Потом они наблюдали как несколько человек с самим Дуровым во главе старались завести на пароход верблюда, а он упрямился и упирался. Пришлось его поднимать лебедкой, и он, беспомощно растопырив свои длинные ноги, вытянул уродливую, но симпатичную голову с растерянными глазами.
Времени до отхода парохода было еще много, и Чехов пригласил Миролюбова и семью Фёдорова пить чай. В кают-компании, куда они вошли, за столиком сидела пара и завтракала - бритый мужчина в клетчатом пальто и такой же кепке и нарядная дама. Это был знаменитый дрессировщик Владимир Леонидович Дуров со своей женой. Возле них на полу вертелась маленькая собачонка. Дуров стал приказывать своей собачонке Заплетайке делать разные штучки.
Антон Павлович понимал, что это представление затеяно дрессировщиком ради мальчика Вити.
- Это всё для тебя. Полюбуйся собачонкой.
Чехов был лично знаком с Дуровым еще с 1887 года. История его собачки стала сюжетом известного рассказа Чехова «Каштанка».
Знакомство Фёдорова с Чеховым произошло за три года до смерти писателя. Тяжелая болезнь уже тогда сказывалась на его поведении. Но даже при этом прежняя шутливость временами вспыхивала веселыми искорками.
В своей записной книжке Фёдоров сделал запись о первом свидании с Чеховым в гостинице «Лондонская»: «Во время разговора Антон Павлович отмахнулся от нас, сплюнул мокроту в бумажный фунтик и бросил его в печь.
- Антон Павлович! - прогудел, как шмель, своей низкой октавой Миролюбов.
Но Чехов, медленно и скорбно ходивший по диагонали комнаты, желая, очевидно, сгладить наше от его кашля впечатление, с торжественной серьезностью сказал Миролюбову:
- Прошу обращаться ко мне сообразно моему чину и званию. Я почётный академик, значит генерал-с, и потому требую величать меня Ваше превосходительство.
Но тут же, чтобы от его неожиданной шутки не осталось тяжелого осадка, Чехов серьезно обратился к Миролюбову:
- Да, так что вы хотели сказать, Виктор Сергеевич?
- Нет, я так... собственно, я хотел напомнить, что вам время принять лекарство.
- Виктор Сергеевич, аккуратность - достоинство королей, я же - доктор, - отшутился Чехов».
Еще на пароходе Лидия Карловна заметила, что Антон Павлович харкает кровью, и сердце ее дрогнуло.
Она была полна любви к этому благородному, изумительному писателю, а тут ещё почувствовала особую нежность и жалость к больному человеку...
Чехов покинул Одессу 14 февраля. В тот же день вечернее приложение «Одесских новостей» сообщало: «14 февраля 1901 года Куприн и Фёдоров провожали Чехова, уезжавшего пароходом в Ялту».
Когда пароход отчалил и лица отъезжающих уже стали неразличимы, семья Федорова двинулась к дому. Лидия Карловна вспоминала: «Пароход вышел из рейда, стал почти незаметен в тумане, а перед глазами неотступно алело пятнышко на платке». Лицо Антона Павловича стояло перед глазами, и она сказала мужу, что с первых же слов Чехова чувствуется, что это за человек.
- Да ведь и скрипка Страдивариуса узнается не по форме и не по окраске, а по нежности и ясности тона, - ответил Фёдоров.
Антон Павлович умер 2 июля 1904 года в немецком курортном городе Баденвейлере. Похоронили его в Москве, на кладбище при Новодевичьем монастыре. В то лето на террасу к Фёдоровым спешно вошёл местный журналист и сказал:
- Умер Чехов!
У Фёдоровых одновременно без слов вырвался стон. И стало в их квартире так тихо, точно умер Чехов здесь, за стеной. И через некоторое время послышались рыдания Александра Митрофановича и скорбные неудержимык слёзы полились по щекам Лидии Карловны. А несколько позже Фёдоров в своём стихотворении «Памяти Чехова» писал:

Когда-то актриса Клеопатра Александровна Каратыгина спросила Антона Павловича:
- Отчего, скажите, несмотря на то, что в большей части ваших рассказов вы можете мертвого рассмешить, везде у вас звенит какая-то скорбная струна?
Он на мгновение задумался и серьезно ответил:
- А что же на свете веселого, сударыня моя, покажите пальчиком...
Он подвел ее к картине Левитана:
- Посмотрите, посмотрите какая красота!
А на нее от этой красоты повеяло грустью и смертью.
Когда Чехов умер, К.А.Коротыгиной чудился звон скорбных струн и пришли на память его слова: «А что же есть на свете веселого?»
На память о писателе она взяла цветок с гроба и прикрепила его к фотографии, что подарил ей А.П.Чехов.