Париж – емкий город.  Он вместил в себя так много мифов о самом себе, что со временем не только туристы, но и жители города перестали различать между вымышленным городом и реальным.  Впрочем, ни тот, ни другой  никогда меня не интересовали.  Понимаю,  эти слова могут показаться кому-то манерными или неискренними; согласимся на том, что каждый имеет право на свои причуды.  Мне действительно были до фени парижские бульвары и Эйфелева башня,  Люксембурский сад и собор Парижской Богоматери, Монмартр с Монпарнасом,  во всяком случае, не настолько, чтобы тратить на них трудовые сбережения, а также драгоценные дни отпусков и отгулов.  Да, в городе было несколько мест, как, например, первое готическое здание – аббатство Сан-Дени, или площадь
Св. Иакова, служившая на протяжение столетий общеевропейским сборным пунктом для всех паломников в Сантъяго де Компостелла, которые я был непрочь увидеть, но на настоящую «парижскую идею» они не вытягивали.  Решающим аргументом в пользу Парижа стал...  

Сегодня, по прошествии нескольких десятилетий, немногие из живущих ныне на Западе и в Израиле бывших советских граждан сознают, благодаря каким грандиозным всемирно-историческим процессам стала вообще возможной еврейская  эмиграция.  Бог с ними, историческими подробностями и концепциями,  но память о французских, немецких, американских, аргентинских, израильских евреях, которые боролись, морально и материально поддерживали нас в трудные годы отказа, с годами не выветривалась.  Я часто вспоминал, как, сидя на советских кухнях, мы с друзьями пытались представить себе, какая такая у них, в их европейском и американском далеке, еврейская жизнь, как выглядят их синагоги, что, кроме мяса, женщины покупают в кошерных магазинах, как они отмечают бар-мицвы своих детей,  и т.д.  Особенную заботу об отказниках в моем городе проявляли французские евреи.  Короче, мне захотелось увидеть еврейский Париж, и, если повезет, разыскать хотя бы некоторых из наших (моих!)  ангелов-спасителей, сказать им запоздалое спасибо.

Париж редко ассоциируется со словами «еврейский город», однако, накануне Второй мировой войны он был третьим (после Нью Йорка и Варшавы) по величине мировым еврейским центром, община которого насчитывала около двухсот тысяч человек.  Для сравнения,  до прихода нацистов к власти в 1933 году в Берлине жило порядка семидесяти тысяч.  В отличие от берлинской, по большей части полностью ассимилированной в немецкую культуру, парижская община была гораздо более традиционной и ортодоксальной, и хотя, как везде, здесь периодически вспыхивали конфликты между религиозным большинством и ассимилированным меньшинством, «берлинской стены»  между ними не было.  О том, какую роль играли евреи во французской жизни, говорят имена актрис Рашели, Сары Бернар, Симоны Синьоре, мима Марселя Марсо; художников Писарро, Сутина, Модильяни, Шагала, Маркаца; композиторов Оффенбаха, Миё и Дюка; писателей Пруста и Моруа; премьер-министров страны Блюма и Мендеса-Франса; промышленника Ситроена; философов Анри Бергсона и Раймона Арона; ну и, конечно, французской ветви семьи Ротшильдов, прославившейся на ниве финансов и филантропии. (Откровенно говоря, я не люблю подобных списков.  И не только потому, что в них выплывает на поверхность комплекс неполноценности меньшинства, которое хотело бы объяснить враждебному большинству свою полезность, но также ввиду отсутствия второго перечня – списка негодяев, без которого уровень смысла первого снижается, как минимум, на порядок).
Перефразируя Толстого, все еврейские истории несчастливы, каждая на свой лад.
Первая синагога была построена на берегах Сены в 582 году, еще в римские времена.  В X-XI веках парижские школы Талмуда становятся  центром еврейской учености в Европе.  Имена мудрецов Гершона, прозванного Светочем Изгнания, и Соломона бен Исаака, одного из величайших в истории комментаторов Торы, известного в истории под именем Раши,  как магнитом притягивают в Париж самые светлые еврейские умы.   На эту же эпоху приходится один из самых смертоносных погромов: в 1096 году,  призвав на подмогу крестьян из окрестных деревень, рыцари-крестоносцы сожгли дотла сигагогу, убивая всех евреев подряд.
В 1269 году французским евреям было предписано носить на одежде знак, чтобы каждый честный француз знал, с кем он имеет дело.  Первое изгнание евреев из Франции приходится на 1394 год.  На протяжение последующих трехсот лет евреев формально в королевстве не было.  Формально,  поскольку, казалось бы, на нет и эдикта быть не должно, однако,  в 1615 году королева Мария Медичи издает второй эдикт об изгнании «заклятых врагов христианства».  (Примечательно, королева сделала исключение для своего личного врача, Илияху де Монталто, а когда врач умер, распорядилась отправить его тело для захоронения на амстердамском еврейском кладбище).
Только в 1789 году евреям официально разрешили проживать в столице Франции.  Пятьсот еврейских душ рискнули.  Два года спустя в революционной Франции был издан первый за почти двухтысячелетнюю историю христианской Европы закон, уравнивающий евреев в правах со всеми остальными гражданами республики.
К 1815 году в Париже уже насчитывалось 6,000 евреев; в 1880 их уже было сорок тысяч.  Сегодня во Франции  живет около шестисот тысяч евреев, примерно половина из них в Париже.

Только в контексте этой  истории  можно оценить значение открытия в 1788 году первой после изгнания легальной парижской синагоги на Rue Brisemiche.  За ней последовала (1822 г.) синагога на Rue Notre Dame de Nazareth.  Полвека спустя, в 1874 году семейство Ротшильдов построило уже большую,  на пять тысяч прихожан, отделанную мрамором, с огромными  люстрами синагогу на Rue de la Victoire, ставшую своего рода эталоном как для других парижских (на rue de Tournelles и rue Buffault), так и образцом для удивительной,  – собственно, самой красивой из всех, какие я когда-либо видел, – флорентийской.
Синагога на Rue Pavee 10 мне показалась парадоксальной! Построенная в 1911-13 гг., в жилых еврейских кварталах района Марэ (Marais), она в некотором смысле являет собою контраст Ротшильдовской на Rue de la Victoire.  Это первая в городе ортододоксальная синагога, главными прихожанами который были эмигранты из России и Румынии, однако,... построена она в эстетически передовом для тогдашнего времени стиле Art Nouveau!  (В России его называют, не особенно различая между ними, то Стилем Модерн, то Арт Деко).  Построил ее архитектор Гектор Гюимар,  тот самый, который спроектировал парижское метро.  Мне, к сожалению, не удалось узнать подробностей об истории этой синагоги, объясняющих  противоречие между религиозным (да и, будем откровенны, культурным тоже) консерватизмом  прихожан и  ультра-современной для начала прошлого века эстетикой.  
    Эта часть района Marais замечательна тем, что евреи жили здесь еще в XIII веке и после изгнаний неизменно возвращались в кварталы вокруг Rue des Rosiers и  St. Paul.  Найти их нетрудно.  Отыщите на любой карте города знаменитую Place des Voges или Hotel de Sully (кстати, замечательный образец дворца  эпохи  «Трех мушкетеров»); пройдите от них несколько кварталов на восток до вышеупомянутой  Rue Pavee, а дальше либо идете по ней на юг к  St. Paul, либо на север к Rue des Rosiers.  Эти районы узких улочек и старых домов – еврейское сердце Парижа, живого, не шибко туристского (хотя, как водится, здешние маршаны тоже  не прочь сшибить копеечку с сентиментального чужестранца).  Тут же, на rue Geoffroy l'Asnier  находится мемориал еврейским жертвам нацизма.  Семьдесят пять тысяч парижских евреев погибло в Освенциме.  Каждый третий.
    Есть в Париже еще один район, который можно назвать еврейским.  Это rue de Monceau в 8-ом районе, неподалеку от площади Де Голля.  В отличие от  Marais, здесь жили очень богатые евреи, в частности, Ротшильды (дом №45) и Комондо (№63), которых называли «Ротшильдами Востока».  Здесь же, в доме №8 жил, освещая для венской газеты процесс Дрейфуса, будущий основатель сионистского движения, а тогда мало известный журналист Теодор Герцль.

    С туристской точки зрения описать еврейский Париж было не сложно, теперь начинается трудная часть – взгляд на ту же самую картину глазами путешественника.  Одну от другой отличает всего лишь один вопрос: зачем? – но он сидит как заноза и без ответа на него, пусть даже простенькой  гипотезы непонятно, что смотреть, а главное, почему.  В моем случае ответ казался лапидарно простым, – поблагодарить добрый людей за доброе дело.  Что я и сделал на шаббате в синагоге на Rue Notre Dame de Nazareth.  Задним числом я понимаю, что свербившее меня в те дни сомнение, будто я принял подсказку судьбы за ответ на более фундаментальный вопрос, было интуитивно верным, просто я тогда мало знал и еще меньше понимал, чтобы  смотреть на мир глазами путешественника.  Действительно, зачем в таком богатом музеями, дворцами, парками, бульварами, соборами городе как Париж проводить время в атмосфере чем-то смахивающей на европейскую версию Бруклина, думать не о Париже великой литературы и живописи, который «праздник всегда с тобой», а отравлять себе печень неразрешимыми еврейскими вопросами, типа двойственной природы эмансипации, которая началась вот в этом городе, для людей, живших вот в этих кварталах, и пошла отсюда по всей Европе, включая отдаленные места, откуда мы все изошли?
    В некотором смысле автор этих строк, как, подозреваю, большинство читателей очерка, чем-то похоже на мольеровского Журдэна, который не знал, что говорит прозой.  Мы стали участниками одного из грандиознейших событий в еврейской истории – самого успешного и безболезненного Исхода.  Изгнаний в еврейской истории было не счесть, исходов же за три с половиной тысячи лет я знаю только шесть: из Египта, из вавилонского плена, из Российской империи в 1880х-1910х,  послевоенного европейского 1945-48 гг., пост-1967 года из мусульманского мира, и наш 1970х-1990х гг.  
    Опуская пару тысяч подробностей, можно сказать, что только в процессе этого исхода многие из нас открыли существование большого разнообразного и безумно сложного еврейского мира, без совокупных усилий которого ни одному из нас никогда не жить ни в каких иерусалимах, сан-францисках и торонто.  Позвольте повторить: без совокупных усилий всего еврейского мира.  Я могу ошибаться, но я не припоминаю никакого другого прецедента подобного уровня солидарности во всей еврейской истории.  Чем были движимы эти люди, что заставляло их год за годом упорно давить на мозжечок советской власти, демонстрировать, настойчиво вводить наши судьбы в политический курс своих стран?  Ведь они знали о нас не больше, чем мы о них, не больше и понимали... Но мы им были роднее, чем они нам.  Почему? Может быть, сдается мне, ради одного этого вопрошания стоит придти в парижские еврейские кварталы.  Поверьте мне на слово, здесь хорошо думается не об абстрактных «еврейских судьбах», а о конкретных: своей, детей, родных.  В каком-то смысле даже попытка понять мир этой общины, сыгравшей такую важную роль во всех наших жизнях, может стать началом восстановления личных связей с ней, осознания, что они нам такие же родные как мы им, может быть, даже больше, потому что мы им обязаны и все неоплаченные долги должны  перейти к нашим детям и внукам наших детей.  Потому что в какой-то момент до вас вдруг доходит, что они тоже выплачивали долг, который мировое еврейство задолжало всем не спасенным в годы гитлеровской чумы, и мы волею исторической прихоти стали получателями по тому страшному векселю, и что хотим мы того или нет, парижские, лондонские, тель-авивские, нью-йоркские, лиссабонские евреи передали этот долг нам, сделали нас должниками будущим поколениям евреев.  
На Rue des Rosiers и в Pletzel, как евреи называют кварталы вокруг St. Paul, очень хорошо думается о еврейской истории и своей судьбе.  Зачем? – спрашивает в вас путешественник.  За тем, чтобы попытаться их воссоединить.